Раньше вид крови меня пугал. Может быть, не совсем пугал, но совершенно точно вызывал чувство тревоги, по всему пробегал ток, зрачки расширялись. Немножко похоже на то, как на военном корабле меняют уровень тревоги с зелёного на жёлтый. Сейчас что-то может произойти, это место опасно.
Когда я говорю “раньше”, я имею ввиду то время, когда я ещё был человеком. Где-то между давно и недавно, время здесь теряет смысл.
Всё дело в том, что однажды я умер, но не остался гнить трупом (поисковая бригада с участием водолазов и десятка добровольцев прочесала с десяток километров в обе стороны от того места, где моя машина улетела в воду после аварии, но тело им найти так и не удалось), не попал я и в рай (что, в общем-то, не удивительно, потому что вёл довольно распутную, хотя и не особо выдающуюся жизнь человека с уровнем дохода чуть выше среднего), в ад, впрочем, меня тоже не взяли. Возможно, никаких небес и вовсе не существует, во всяком случае, мне никто ни о чём таком здесь не рассказывал.
Просто однажды я очнулся монстром в полуразрушенном старинном особняке. Прямо передо мной стоял человек в костюме с айпадом и абсолютно неподвижными волосами. Айпад резко выделялся в обстановке разрухи и запустения, а длинные волосы в затейливой причёске, отказывающиеся поддаваться законам физики сводили с ума.
Первая мысль, придшая мне в мою уже новую голову, была “Я – монстр”. Мне не требовалось зеркала или объяснений, чтобы это понять, я это просто знал. Так же, как раньше знал, что человек. Из области банальных жизненных фактов, проверять которые нет смысла и не возникает желания. Моя левая рука заканчивалась не ладонью, а зазубренным, острейшим ножом, который был моей костью, его собственной рукой. Вместо лица – маска. Но это не совсем верно, потому что под маской ничего не было. Точнее не так, маска и была лицом, снять её невозможно. Я стал выше, шире и намного сильнее. Теперь меня звали Кость.
Там же, в той же комнате, человек с айпадом объяснил мою нынешнюю роль, дал первое задание, снисходительно похлопал по плечу и исчез. А через 10 минут внизу я услышал шаги и смех подростков, для которых поход в этот дом был приключением всей жизни. Они постоянно снимали друг друга на телефон, шутили, много курили и отчаянно боялись, хоть и старались храбриться друг перед другом.
Я подождал, пока они пройдут в гостинную, потом спустился по лестнице и убил их всех наиболее жестоким и кровавым образом, практически полностью перекрасив комнату. Мой видоизменённый голос более был больше похож на голос медведя, чем на человеческую речь, поэтому саундтреком бойни стал рёв, крики и влажные хлюпы раздираемой плоти.
Это и была моя работа теперь: раз в неделю (иногда чаще, иногда реже) я материализовывался в одном из таких вот особых мест вроде этого особняка, заброшенной хижины в лесу, храма, или у обладателя какой-нибудь проклятой вещи, у нарушевшего какой-то обряд, да мало ли, и убивал их. Затем возвращался на своё место. Местом этим было абсолютное, кромешное ничто, в котором я висел и думал. Больше там делать было нечего. Сколько я проводил там времени я узнавал только на следующем задании, посмотрев в чей-нибудь телефон или заметив свежую газету.
В первую минуту после того, как человек с айпадом рассказал ему суть работы в тот день, я не задал ни единого вопроса, но сквозь дни, проведённые в вязкой черноте абсолютного небытия моего “свободного времени”, в голове всё ярче горело “ЗАЧЕМ Я ЭТО ДЕЛАЮ?”
Прошли долгие месяцы, заполненные кровью, внутренностями и криками боли людей всех возрастов и рас, прежде чем я увидел человека с айпадом вновь. То было сложное задание с большим количеством участников и несколькими монстрами. Шабаш молоденьких ведьм, которые решили поэкспериментировать с древними книгами заклинаний, которую купили на ebay. Человек материализовался перед ними, чтобы проинструктировать каждого из них и помочь научиться взаимодействовать с максимальным уроном.
Едва тот закончил говорить, Я спросил: “Зачем мы это делаем? Зачем мы убиваем людей?”. Человек устало вздохнул, достал из кармана пиджака портсигар, вытянул оттуда длинную самокрутку, затем спрятал портсигар обратно, долго хлопал по карманам, но, так и не найдя зажигалки, совершенно по-простатски заложил самокрутку за ухо. “Видите ли, люди должны бояться. Они должны постоянно помнить где-то в самом далёком и тёмном углу души, что в мире существует нечто злое, нечто страшное, и это нечто охотится за ними. Каждый раз, когда человек закрывает глаза, мир оживает. Каждый раз, когда человек не смотрит, мир смотрит на него. И этот взгляд не сулит человеку ничего доброго. Заброшенные дома, проклятые предметы, тёмные леса, всё это должно внушать человеку глубинный, примитивный страх, какой был у его далёких предков. Пусть никто никогда не видел вас, монстров, пусть полиция никогда не заявляла, что жертву загрыз оборотень, пусть по новостям не говорят после прогноза погоды, что на этой неделе стоит опасаться домов с привидениями по таким-то адресам, но люди умирают, люди исчезают и тогда другие люди начинают говорить, и тогда другие, оставшиеся в живых люди боятся, впитывается с молоком матери, существует там, куда не доберётся никакой доктор”.
В комнате стало очень тихо. Остальным присутствующим вопрос был не интересен, но эмоциональная речь человека пробудило в них интерес.
“Да, но зачем нам это нужно?”, – не унимался я.
“Потому что пока люди верят в зло и в первобытный страх в тёмных углах, люди верят и в волшебство, в чудеса. Пока они верят, что огромный монстр в маске вместо лица может снять с них кожу, пока они ещё дышат, если они вдруг свернут не туда, они верят и в то, что их дочь сможет победить рак. Пока они верят, что их кровь может высосать досуха вампир, они верят и в то, что вернутся домой с войны. Мы дарим им страх, страх дарит им веру, вера даёт им надежду на чудо. Но чудеса не наш департамент”, – сказал человек, поглядывая на айпад, – “Время!”
И тогда я пошёл крушить черепа, вырывать позвоночники, выдавливать глаза, разрезать животы и дарить надежду.
