Ненавижу этот взгляд.

А она смотрит на тебя так и уже не хочется ничего. В душе растёт ядовитый, окрашенный в «Осторожно, радиация!» бубон. И он лопнет. А когда лопнет, тебя зальёт гноем, который сожжёт и тебя и твой рай. Потому что ты знаешь.

Она тоже знает. И смотрит.

Дело всё в том, что когда кто-то, двое, настолько близки, то иногда можно предугадать следующее слово.

Сильно и резко бью кулаком в нос, она отшатывается, взбулькивает и падает вместе со стулом. Я наклоняюсь, чуть приподнимаю её голову и просовываю руку под неё так, чтобы шея оказалась на сгибе моей руки.

Давлю.

И ещё.

Она смотрит. Из правого глаза течёт слеза. Она не мигает и смотрит.

Не дышит.

Смотрит.

Я аккуратно опускаю её на ковер и откидываюсь на спину.

Надо бы забрать свою бритву из ванной. Проблема только в том, что она почти наверняка залита кровью того парня. Я не брезгливый, но бриться ею я бы потом не смог.

Очень хорошо так лежать. Пока ты так лежишь, проблем не существует. Как и мыслей в голове.

Надо уходить, пока соседи не вызвали ментов. Или пока они не приехали.

В коридоре ломает. До жути, до крика. Блюю. Из меня выходит обед, много воды и боль.

Не оглядываюсь, но знаю, что она всё ещё смотрит.

В тишине голос звучит как-то странно, хрипло и издевательски. Но я всё-равно говорю: «Прости, дорогая. Возможно ты была права. Может, он действительно просто пришёл за какой-то там твоей бумажкой, которую ты случайно захватила с собой с работы. Может быть. Но он стоял так близко, а у тебя была такая улыбка… Прости».

Даже сейчас, разговаривая с мёртвым человеком, даже сейчас я вру. Потому что я понял, что она невиновна, что ничего не было, когда она так на меня посмотрела. Привязанная и со скотчем на губах, глядя на окровавленного меня, глядя мне прямо в глаза. Да, у вас ничего не было. Просто остановиться бывает так сложно. Она же знала как я не люблю оказываться неправым в наших спорах. И это всё читалось в её глазах.

Ненавижу этот взгляд.