Я не люблю даты, связанные со смертью, предпочитаю отмечать только хорошее, но где-то внутри всё-таки дни отмечаются безжалостным внутренним компьютером. Со временем, как мне думается, негативные эмоции, связанные с этим «календарём» превышают допустимую норму, происходит прорыв.

Так, видимо, и случилось в этот день: я как-то сразу и без внешних раздражителей вспомнил всё, что так долго и упорно забывал.

Всё началось со смерти одного моего старого знакомого. Да, именно знакомого, а не, скажем, друга. Я знал его энное количество лет, но никогда особо не общался. Так, просто человек, которого я узнаю в толпе. Созванивались раз или два в год, вообщем-то и всё. Ну и случайные встречи. Ничего такого, что обязывало меня присутствовать на похоронах. Этот человек доставал мне траву, чисто по знакомству, забесплатно. Он подрабатывал наркодиллером мелкого пошиба, так, на один-два района. Никто не знает, почему всё случилось так, как случилось. Я думаю, он пресытился каждодневным зрелищем убитых жизнью людей, несчастных людей, которые все свои деньги обменивали на дозу. Душу на дозу. Красиво звучит, но в их жизни не было ничего красивого и романтичного, они сами это осознавали, но не пытались бороться. Наверно, именно это и заставило «пушера» переступить самый главный закон касты, которой он принадлежал, – никогда не садись на то, что ты продаёшь. А он сел. Из интереса исключительно, ведь это загадка человечества: самоуничтожение.

Дальше всё пошло по избитому сценарию: кислота, марки, игла, передоз.

О похоронах я узнал совершенно случайно, под впечатлением пришёл. Помню, что меня тогда сильно удивил тот факт, что его родные и друзья так до сих пор и не поверили в то, что он умер именно от передоза. Печально. Для окружающих, даже для самых близких, мы всегда загадка.

Вышел я оттуда как можно раньше, тут же пошёл в бар. Пил я не очень много, хотя и провёл там много времени. Впрочем, алкоголь на меня не возымел даже тени действия. Это аксиома моей юности: «В случаях реальной угрозы на твой стиль жизни и на твоё мировоззрение, алкоголь бесполезен».

Мобильного у меня тогда не было, так что никто не звонил, не звал, не мог мне ничего сказать.

Я гулял по уже вечернему городу, много курил и ещё больше размышлял о смерти вообще, потому что смерть знакомого была проста как карандаш. Пожалуй, более-менее значимым осадком от этого события стало желание попробовать то дерьмо, которое и срубило его. Я, конечно, старался гнать эту мысль подальше, но… Забегая вперёд, скажу, что именно иглу я так и не пустил, хотя в какой-то момент желание стало нестерпимым.

Ту улицу я совершенно не помню, даже спустя много лет, объездив весь город вдоль и поперёк, я не знаю, где я её нашёл. Помню только, что там было немножечко темнее остального  квартала, да большую лужу в пару метрах от неё.

//Skit\\*:

Мы встречались с ней достаточно давно. Наверно, даже больше года. Эти отношения на моей памяти были самые эмоционально насыщенные. Никогда после я не видел столь яростной экспрессии чувств, никогда после я сам не был таким… ярким. Сейчас это может казаться ошибкой, но тогда нам твёрдо казалось, что свадьба – есть единственное решение. Мы были готовы к этому шагу ровно настолько, насколько могут быть готовы люди нашего возраста. Смешно, но правда.

//end\\

 

Я увидел девушку, сидящуюю как-то не естественно у самой стены. Мне и в голову не могла прийти мысль, что это Она. Подошёл. Захотелось помочь, потому что порядочной девушке негоже сидеть на грязном асфальте в такое время суток. Подошёл. Узнал.

//Skit\\:

Психоделика – это слово, от которого у меня мурашки по коже. Обычно, «психоделика», слово, которым пользуются, чтобы охарактеризовать что-то настолько иррациональное, явно выдуманное. Я же знаю, что иногда – это значит «реальность».

//end\\

 

Мне не хотелось звонить в милицию, даже не приходило в голову вызвать скорую. Я сразу и безоговорочно понял, что она мертва. Пырнули ножом, видимо, хотели деньги, но она же такая храбрая… Позже я узнал, что она гуляла тут с нашей собакой, возможно, искала меня. Собаку тоже пырнули, она пыталась защитить хозяйку. Умирать пёс уполз в ближайшую подворотню.

Моё солнце умирало долго и мучительно, многочисленные ножевые ранения прошили печень, лёгкие, задели несколько артерий. Кровь утекала обширным потоком, но вопреки всему, не ослабляла боль, не претупляла страдания.

Я сидел с ней рядышком и пытался заплакать, но, к сожалению, к такому возрасту мальчики уже не умеют выражать свою боль так. Я не стал исключением. Поэтому сидел и пытался плакать, но не мог. Нашёл в его раскуроченной сумочке её дневник. Читал.

Потом встал и побежал. Уже глубокой ночью я бежал. Бежал, бежал, бежал, бежал и снова бежал. В изнеможении я упал в каком-то парке на траву.

Я умирал так же долго и мучительно, как это делала она. Умирала прежде всего моя душа, она выжигалась во мне холодным огнём боли, которую я так и не смог выразить. Иногда мне кажется, что сумей я тогда заплакать и всё было бы по-другому, я бы сохранил себя. Но я не сумел. Я не мог даже орать, лишь рвал землю и траву под собой руками. И мычал. Страшная, должно быть, картина.

Я хоронил в эту землю свою жизнерадостность, свои чуства, свои эмоции, своё счастье. Я много чего там оставил. Может, именно поэтому мне уже никогда не видеть всё в таких же ярких цветах и не испытывать таких же ярких эмоций.

Со временем я, разумеется, что-то наловчился эмулировать, чему-то выучился заново, а что-то нашёл и нового. Трудно сказать, каким бы я был, если бы я тогда не умер, но сейчас я как все – во мне нет ничего особого, просто умелая имитация души и всего сопутствоющего. Единственное, что осталось у меня не тронутым, как не странно, это моё чувство юмора. Может, именно оно меня и спасло от всякой чепухи, навроде самоубийства.

Но иногда, совсем редко, сквозь меня проглядывает тень моей души и тогда, тогда мир становится ярче, запахи чуть вкуснее, а жизнь чуть более живой. Мне остаётся лишь жить надеждой, что когда-нибудь эта тень переродится в настоящую, пусть и другую душу. Другую, но мою.

Я больше не видел её дневника, но одну запись я помню почти наизусть. Вот она:

«Смерть. Сколько раз ты её не встречай, всё-равно никогда не поверишь, что она может быть и с тобой тоже. Не веришь и в то, что она когда-нибудь коснётся твоих друзей и близких. Живёшь и слепо проходишь мимо неё. А когда кто-нибудь вдруг умирает, ты оказываешься перед чем-то большим и чертовски страшным лицом к лицу. Тебе не нравится это лицо, ты его боишься и всё-таки, в глубине души, ты отрицаешь сам факт возможности этого лица. Параноя в параное. Слабая психика (а может, просто более открытые души, более чистые, более понимающие?) не всегда выдерживает, и тогда ты сходишь с ума. Это относительно редкий вариант развитися, гораздо чаще ты просто находишься в шоке какое-то время, а потом твой мозг медленно выдавливает неугодное тебе понимание. Фрейд видел это выдавливание в своей, узко-сексуальной параллели, но сам механизм он показал исключительно правильно. Мы должны быть благодарны нашему мозгу, он прячет страх неизбежного. В конце концов, мы начинаем бояться смерти только когда физически её ощущаем. Что вы видите в глазах человека, который осознал, что его сейчас собьёт машина? – Страх. И всё же это не правильно. Я не могу обьяснить почему мне так кажется, однако так быть не должно.

У меня были свои потери, как, наверно, и у каждого из нас. Что я из этого вынесла? – Ничего. И мне страшно. И мне становится ещё страшнее каждый раз, когда я задумываюсь над тем, финальна ли смерть сама по себе. 2 в 1. Страх в страхе. Я боюсь умереть так же неожиданно и нелепо, как и они, но ещё больше я боюсь того, что ПОСЛЕ может быть что-то ещё. Забудьте о рае, забудьте об аде – я говорю про другое, хотя и не смогу вам обьяснить про что. В конце концов, религиозное трактование этого послесмертия не более чем визуализация древнейшего из страхов. Если хотите, экранизация.

Совсем недавно я столкнулась со смертью одного, пусть и не близкого, но всё же знакомого товарища. Во мне мрак. И не в том даже дело, что он больше не сможет ничего написать, не сможет больше смеяться, не сможет больше ничего, а в том, что я его не познла. Это величайшая трагедия – быть непознанным. Кто-то потом будет вспоминать тебя в своей трактовке, в своём ущербном виденье. А ведь это ужасно, я-то была не такой. И мой товарищ был не такой. Я стараюсь не думать о нём, не представлять, а просто помнить. Как сухой разговор. И ничего больше, потому что я не хочу и не могу позволить себе менять его. Он ведь умер, он меня не исправит, когда я заврусь в своих размышлениях и воспоминанях.

Я когда-нибудь умру. Нет, я конечно же не смирилась и не приняла этот факт как данность, я всего лишь человек. Я когда-нибудь умру, и не будет человека, который сможет с уверенностью сказать: «Я познал её, изучил. Я ей ЗНАЮ». То есть, кто-нибудь да скажет, но это будут просто слова, основанные на глупости. Теперь у меня есть цель.

Моя цель – это придумать слова и доводы, чтобы те, кого я к моменту смерти буду считать за друзей, чтобы мои близкие никогда не оживляли меня в воспоминаниях. Только факты, сухая история. Разговор, если хотите. Я хочу остаться не программой, а просто кучкой байтов в их памяти.»

 

 

P.S. Всё вышенаписанное мне приснилось, но я готов покляться, что этот сон на время его просмотра стал моей жизнью. Я не знаю, не проверял, но у меня наверно появились седые волосы за одну ту ночь.

P.P.S. Не дай нам Бог…