Лететь было ещё очень долго. Помня ещё со школьной скамьи базовые законы физики, ему показалось очень смешным своё собственное заявление, но все его чувства роптали против Ньютона: они явно и чётко сообщали его утомлённому мозгу, что лететь ещё как минимум целую вечность. А может и дольше.

Когда ему подумалось, что выпрыгнуть с седьмого этажа просто охренительная идея, он был уже на отходняке. Как это часто случалось с ним, помесь хорошего и дорогого алкоголя с дерьмовым кокаином привела к осязаемой и тяжёлой депрессией, которая стучала по вискам кувалдой кузнеца откуда-то из далёкого детства и полузабытых сказок. На пятой минуте бесперебойного крика, захлёбывающегося в слёзах, ему и пришла идея выброситься из окна. Не то чтобы он хотел покончить жизнь самоубийством: у него не было к тому никаких особых оснований, просто ему осточертел собственный крик, который он воспринимал словно со стороны. Эта особенность восприятия давно стала его изюминкой. Вот и тогда, глядя на своё омерзительное «Я» откуда-то из цветочного угла, где последний цветок засох ещё в прошлом году, чуть левее горшка с геранью, но определённо ниже ровного строя кактусов, его Центр Наблюдения получал чёткую картинку собственного падения. Ему никогда не нравилось подглядывать за собой, а в такие моменты и подавно, но выхода не было. Так что, в сущности, выход из окна – это не такой уж и плохой способ прервать бесконечное реалити-шоу под названием «Этот омерзительный неудачник». Нет, неудачником он не был. Во всяком случае, он не был таковым в привычном понимании этого слова: у него была хорошая работа с высокой заработной платой, милым начальником, у него были какие-никакие друзья, с которыми можно было беззаботно провести сколь угодно длинную жизнь, если вовремя напялить маску самого себя без воспоминаний. Только всё это осталось по ту сторону карниза, а сейчас навстречу ему неслось с приличной скоростью светлое будущее.

Пролетая мимо второго этажа он со всей отчётливостью увидел сцену бурного и жаркого секса, причём создавалось такое впечатление, что он смотрит это порно уже не первый час, он даже узнал в девушке начальника отдела маркетинга своей компании. Вот уж действительно тесный мир. Хотелось изо всех сил крикнуть что-нибудь такое, чтобы завладеть их вниманием, прервать их акт, заставить почувствовать дискомфорт, потому что, если по-честному, то уже вовсе не хотелось падать на асфальт. У него было достаточно времени, чтобы прокричать им в окно куплет какой-нибудь песни, стихи, или что-нибудь в этом роде, но было лень.

Удар пронзил всё тело страшным по силе будоражущим током, но одновременно, он разлился волной облегчения, потому что страх того, что ему всё вечность придётся проторчать где-то между рваными облаками непонятного цвета и землей, покрытой кривым асфальтом, похожим на броню богатыря после точечного ракетного залпа умер сам собой.

Вот и всё.

Смерть почему-то не шла. То есть, не то что бы ему очень хотелось умирать, но такой он был человек: если что-то начал, обязательно нужно закончить. Второй странностью было то, что никто не визжал, не звал на помощь. Казалось, его приземление никто и не заметил. На самом деле его заметили только две кошки с претензией на породистых предков пару поколений назад.

Больно не было. Ничего не было. Только мозг с каждой секундой прояснялся всё сильнее, отравляющие ферменты всего выпитого и снюханного за вечер тонули в страстном иррациональном для него желании жить.

Его снова заполнило спокойствие столь полное, что ему мог бы позавидовать сам Будда. Мысли застыли где-то в глубине черепной коробки, а может они по-тихонечку вытекали из какой-нибудь трещинки в голове. Из всего него в живых остались только глаза, и ему пришлось самому становиться глазами.

В мире было интересно. Нет, серьёзно. Облака двигались, подверженные странному, только им свойственному ритму, ветки дерева чуть левее колыхались, словно бы пытаясь подражать облакам, стараясь стать ими. Глупые. Правее, чуть позади, величественно мерцала вывеска очень дорогого бара. Странно, он жил в этом районе больше 12 лет и никогда не был в этом баре.

На себя смотреть не хотелось. Оглядывая окружающее пространство, он случайно заметил часть своей ноги. Нога была неправильной, у него никогда не было такой ноги, хотя кроссовки были его, в этом нет никаких сомнений. Быть может, всё дело в том, что ЕГО нога никогда бы не была вывернута под таким углом – это, наверно, чертовски неудобно.

Луна была похожа на лицо его последней любви. Вряд ли ей бы понравилось такое сравнение, ведь луна вся в рытвинах, да ещё и мертвенного цвета, ну какой девушке бы это понравилось? А всё-таки они были похожи чем-то неуловимым. Скорей всего, луна просто смотрит на него точно с таким же выражением, с каким смотрела бы на него она. Бедная девушка действительно любила его, любила до последнего, даже когда предлагала им расстаться, она любила его. Наверно, ей будет больно узнать, что он вот так вот поступил с собственной жизнью, он, который всегда говорил, что нет ничего дороже жизни, что не понимает самоубийц, считает их недочеловеками.

Ночь тянется невыносимо долго. Так долго, что луна проникает ему под глаза, оказывается в его голове и начинает там хозяйничать. Она вытесняет его, и ему приходится самому стать луной. Оттуда, с высоты своего нового положения, ему отчётливо виден он сам, распростёртый в странной позе. Видно так хорошо, что его лунные глаза перекупили бы спецслужбы за любые деньги – он мог даже рассмотреть приятный блеск в собственных глазах, глазах, в которых живёт луна.

А потом он увидел музыку. Эта мелодия, которую он не мог слышать, была настолько осязаемой, что приобрела очертания. Музыка была очень расплывчатой, дымчатой, мерцающей, но с первого взгляда было понятно, что это именно музыка, а не, скажем, дым от сигареты. Она была божественно великолепной, но она была ещё и пугающей – от неё так и разило какой-то страшной угрозой. Откуда-то вырисовались образы Сирен, что смущали мореплавателей далёких дней.

Музыка наступала.

Он нашёл выход. Это же так очевидно! Чтобы прогнать её или хотя бы переждать, нужно было просто заснуть. Понимание пришло неожиданно, но всепоглащающе, словно бы он всегда это знал. Знание это стало единственным материальным предметом.

Морфей сильной и, почему-то, чёрной рукой своей навалился на него. Глаза закрывались сами собой, как гараж на фотоэлементах на его даче. Воздух был отравлен сладким ядом музыки, вдыхать его не стоило.

Вдруг сквозь тьму охватившего его сна протянулась её рука, она призывно помахала прямо пред его лицом. «Ну конечно!», – подумалось ему, – «Где же ещё ей быть, как не со мной?! Она ведь любит меня.»

На седьмом этаже она сделала свой последний вздох, что вызвало безобразный и совсем не женский всхлюп её перерезанного горла. Она любила его, потому и не сопротивлялась, когда он выхватил нож.

Город засыпал, а вместе с городом засыпала и эта странная пара. Спокойной ночи.