Стариком быть непросто. Во всяком случае, в этой стране. Старый Фарух не знал этого наверняка, но верил своему внуку. Каждый раз, когда дети и внуки собирались в его доме, самый старший внук непременно заводил одну и ту же песню: в этой стране совершенно нельзя стареть. Посмотрите, мол, на дедушку – пенсии считай что нет, социальной помощи нет, про льготы и говорить смешно. Все эти разговоры были, разумеется, вовсе не для ушей Фаруха, от него в этом спектакле требовалось лишь кряхтеть и поддакивать, зрителями же тут выступали его дети. Внуку было 20 лет, он работал, встречался с девушками и жутко переживал, что его родители, дети Фаруха, вознамерились планомерно стареть в той же самой стране, городе и, что самое страшное, в той же самой квартире.
Задумка была простая: выдворить родителей доживать остаток дней в благополучную страну, самому жить в своё удовольствие на освободившейся жил.площади, а ближе к кризису среднего возраста отправиться становиться «серьёзным человеком» на обжитую родителями новую родину. Родители всё понимали и, в общем-то, были непрочь. Возраст действительно подходил такой, когда впору иметь специальную тетрадочку с именами хороших, проверенных врачей, их адресами и телефонами. Как часто шутила покойная бабка: «Хороший знакомый онколог дороже «Волги».
Где-то на середине увлекательного монолога про прелести старения в развитых странах, взрослые дети начинали подолгу изучающе смотреть на Фаруха, думая о чём-то своём. Разумеется, Фарух знал, что они там у себя в голове вычисляют – когда же этот старик сдохнет! Он был на них не в обиде, в конце концов, он и сам часто задавал себе этот вопрос. Ему было 87 лет, это ужасно много, непростительно много. 11 лет назад его жена умерла, бросив его одного в старом частном доме в хорошем районе один на один с пенсионным фондом и счетами за коммунальные услуги. Так что Фарух и сам думал, что задержался в этом грешном мире сверх всякой меры, примерно на 11 лет. Ужасно скучно жить одному в пустом доме, когда всей твоей пенсии хватает как раз на то, чтоб оплатить три четверти расходов на коммуналку и кабельное телевиденье. Дети, конечно, помогали во всём, оплачивали забытые счета, исправно заполняли холодильник и даже иногда приходили в гости, деликатно не замечая прогрессирующего старческого слабоумия. Но дети никак не могли помочь совладать со всепоглощающей скукой. Телевизор показывал 54 канала, из которых Фарух понимал в лучшем случае 5, 3 из которых, в свою очередь, показывали бесконечный фарш из сериалов про ментов, бандитов, ток-шоу с инкубаторными уродцами, новостей и политики. Для старика там было слишком много незнакомых имён, непонятных лиц, неясных проблем, поэтому он предпочитал им оставшиеся 2 канала про животных. Его умиротворяли их передачи, потому что в них животные были такими же, как и тогда, когда Фаруху было 20 лет. Животные, в смысле, а не передачи. Когда Фаруху было 20, никому и в голову не приходило показывать по телевизору человека, пьющего собственную мочу на добровольных основаниях, зато волки ни капельки не изменились.
Оставалось ещё чтение. Когда-то давно Фаруху казалось, что именно в старости он наконец прочитает все те книги, что так долго откладывал. Когда ещё постигать скучную классику, работы философов, все эти тяжёлые вещи, если не в старости, сидя перед камином с чашкой чая и тёплым пледом. Когда время пришло, выяснилось, что с его зрением и очками, которым уже без малого двадцать лет, чтение – это сущая пытка. Да и камина у него в доме не было. Очки, конечно, можно было бы заказать и новые, дети бы оплатили, но Фаруху казалось это нелепым расточительством: ему же помирать скоро, а он себе новые очки выбирает. Расточительным он никогда не был, поэтому предпочитал просто не читать и помалкивать о своих проблемах со зрением в разговорах с детьми.
Свой дом Фарух без раздумий отдал бы детям после смерти, тут никаких сомнений. Пусть он станет для них так нужным им денежным трамплином для переезда. Лучше пусть достанется им, даже если они его тут же продадут и уедут из страны, чем он достанется государству. Этим шакалам он отдал уже достаточно, дом они не получат. Своё завещание Фарух написал давно, заверил, составил копии, положил на полку в красивый файл и стал ждать смерти.
Поэтому каждый такой семейный ужин на протяжении последних лет, когда внук в красках расписывал про райскую жизнь тамошних пенсионеров, а дети начинали пристально смотреть на старика, Фарух лишь безмятежно улыбался в ответ и еле заметно кивал головой. Ему хотелось сказать им, чтоб они не переживали, что он скоро обязательно умрёт: подскользнется в ванной, упадёт с кровати, забудет вовремя принять одну из десятков своих таблеток, схватит сердечный приступ или просто не проснётся в один из этих дней. Но это бы нарушило правило игры. В семьях не принято говорить правду друг другу. Можно только намекать, пристально смотреть и улыбаться.
Наверное, дети трактовали улыбающегося старика иначе, думали, что он над ними издевается своим неуместным долголетием, поэтому из года в год смотрели всё пристальней. Ввиду отсутствия других способов для коммуникации, в ответ старик улыбался всё безмятежней, чем ещё больше раздражал свою семью. В конце концов, ему и правда казалось каждое утро, что проснулся он совершенно случайно и больше такого повториться не может, а значит, завтра он обязательно умрёт.
Но сегодня Фарух не улыбался. Сквозь катаракту он пытался посмотреть на своих детей так, чтоб они заметили, забеспокоились и, может быть, спросили его, в чём проблема. Тогда он возможно смог бы рассказать им, что вчера к нему приходила солянка из прорабов, чиновников исполнительной власти, полицейских и МЧС-овцев. Про то, как они в унисон убеждали Фаруха в том, как прекрасен станет этот город после сноса старого дома и расширения дороги за счёт освободившейся площади. Он рассказал бы, как его спрашивали сладкими голосами: «Вы ведь не будете спорить, что мудрому правителю виднее, где строить новостройки, а где сносить дома?», – зловеще улыбаясь золотыми зубами. Он мог бы рассказать о том, как провёл их в подвал дома для оценки фундамента, а сам пошёл наверх поставить чай. Он бы рассказал, что живёт в этом доме почти 50 лет, что знает тут каждый гвоздь. Он мог бы добавить, смущаясь, что в подвале есть две газовые трубы – новая и старая – и если в новой перекрыть вентиль, то газ (по недосмотру уставшего и слегка пьяного мастера из газовой компании) начинает идти в старую трубу, которая когда-то была заткнута тряпкой до лучших времён, да так и забыта. Он мог бы рассказать, что вытащил эту тряпку и перекрыл газ в новой трубе перед тем, как выйти из подвала. Он, пожалуй, не стал бы рассказывать, как той же тряпкой заткнул щель под дверью в подвал, как закрыл саму дверь на ржавый уже ключ и пошёл пить чай наедине с телевизором. Он мог бы рассказать испуганным детям, что прямо сейчас под ними лежат 8 трупов. Добавил бы, что днём приходили спросить, не заходил ли к нему кто-нибудь из этих 8 людей, но Фарух ответил с обманчивой дрожью в голосе, что к нему уже давно никто не заходит, даже почтальон. Но дети ничего не спросили, а правду говорить в семье не принято.
Поэтому Фарух подождал, пока гости уйдут, сердечно попрощался с каждым из них, а потом сел и стал думать. Нельзя умереть и оставить детям дом с трупами, так они его никогда не продадут: полицейское расследование, подозрение, позор на всю страну… Ждать слишком долго тоже нельзя, рано или поздно на место этих придут другие, и тогда дом снесут, оставив его детей без наследства. Не считать же обещанные государством копейки за квадратный метр – наследством. На эти деньги можно переехать только в ещё большую дыру, где стареть не менее ужасно, чем здесь. Значит, нужно избавиться от тел, а потом продать дом до того, как императорская машина улучшения города не зашла на второй заход. Тогда можно было бы получить за него по рыночной цене, а снос стал бы уже проблемой новых владельцев.
Фарух поморщился от собственных мыслей: поступать так с другими людьми ему совсем не хотелось, это пахло обманом и воровством, настоящим преступлением в его глазах – это тебе не чинуш жирных убивать, это уже грех. Но потом успокоил себя тем, что купить этот дом себе могут позволить только очень богатые люди, а богатые люди здесь – вороватые нувориши, с них не убудет.
Уже ночью Фарух вдруг подскочил в постели, куда только что лёг обессиленный от беспросветных дум. «Шамбо, ну конечно же!», – воскликнул он в пустоте спальни сам себе. Когда дом только построили, власти долго тянули с подключением его к канализации, хоть необходимые трубы и были проведены. В то время как раз появился план по застройке тогда ещё окраинного района типовыми пятиэтажками, а этот одинокий двухэтажный дом сильно мозолил всем глаза. Молодому Фаруху пришлось выкручиваться: так на дальнем конце участка появилась выгребная яма, над которой ещё через какое-то время вырос деревянный короб сортира. Потом, когда канализацию всё же было решено подключить, шамбо стало ненужным, и про него забыли. За годы сортир по досточке разнесли на хозяйственные нужды, а над зияющей дырой выгребной ямы появился металлический люк. Жена всегда говорила Фаруху, что стоило бы яму просто засыпать, но он был запасливым человеком, который, к тому же, привык не верить власти и полагаться только на себя. Сегодня и люк-то было не просто разглядеть за слоем расползшегося кустарника и травы. Сторонний наблюдатель бы и не заметил. Да что там, даже собственные дети не помнили про шамбо, что уж говорить о внуках.
С помощью машинного масла и толстой верёвки Фаруху удалось открыть люк. Выглядело это просто фантастически, как будто открылась дверь прямо посреди весеннего луга – такие ассоциации вызывал открывшийся квадрат зелени в большом прямоугольнике зелени. Внизу было темно, но совсем не пахло.
Потребовалось без малого 3 часа, тележка и весь запас «Фастум-геля», чтоб перенести 8 тяжёлых тел из подвала до шамбо. Вопреки опасениям Фаруха, все, даже лощённый представитель исполнительной власти, пролезли в люк без особых проблем. И все 8 тел уместились в уютной темноте выгребной ямы, не пришлось даже ничего отпиливать. Это несказанно порадовало Фаруха, который с большим сомнением смотрел на старый заржавевший лобзик, который нашёл в кладовке. Люк захлопнулся с приглушённым травой лязгом. Старик улыбнулся и пригладил помятую листву.
Уставший, он наконец вернулся в дом, капнул щедро в рюмку с водой валерьянки, достал завещание и написал, щурясь, прямо на конверте: «Продавайте дом как можно быстрее. Лучше в течение недели. Люблю, папа».
Ложился спать он счастливым и умиротворённым. На этот раз он точно знал, что завтра не проснётся.
