Никотин

14 Feb., 2016

Я некурящий. Вернее как, курил я давно, со школы ещё – тогда все курили, а потом бросил. Сигареты стоят дорого, но деньгами не измерить отвращение к самому себе, когда случайно поднесёшь пальцы рук к лицу или когда наденешь свой любимый свитер, и в голову бьёт этот ужасный запах – запах химической смерти, впитавшийся сначала в опилки в сигарете, а потом уже и во всё, что тебя окружает. Признаться, я никогда не видел, как производится табак для массового использования, но почти уверен, основой там служит что-то вязкое, склизкое и коричневое – примерно такое же, что сплёвываешь утром в раковину, если выкурил больше обычного. Бросал я, как и многие, благодаря тонюсенькой книжке одного старого англичанина, который, как иронично! -, умер от рака. Он бросил, но слишком поздно, видимо. Я делал это много раз, достаточно много, чтоб расхожая цитата Марка Твена несколько утратила свой шарм, поэтому книжку ту помню почти наизусть. Была там очень важная мысль, что никотин никак не помогает избавляться от стресса, даже наоборот, будучи наркотиком, он вызывает зависимость, что, в свою очередь, вызывает постоянный стресс. Очень мудрая мысль, я всегда поражался тому, как легко обманывался, не позволяя себе осознать обман самостоятельно.

Именно об этом я и размышлял, топя себя в волнах самоуничижения, когда закурил свою первую сигарету после долгого перерыва. Это случилось в тот самый понедельник, когда абсолютно все сотрудники абсолютно всех компаний в этой стране приросли к новостным порталам, а сайт Центробанка перестал открываться под напором желающих проверить реальный курс. Реальный же курс был таков, что я вышел в курилку вместе со всеми, взял предложенную сигарету и выкурил её за минуту, а потом потянулся за второй. Мне стало дурно, и от того, что я не мог понять – из-за никотина в крови или из-за ситуации с долларом, мне становилось только хуже.

Тот день прошёл, мы все стали беднее, а ко мне вернулся мой старый попутчик, моя треклятая зависимость от белой прямоугольной пачки отравы. Это словно приручить змею – она требует ухода и внимания, проедает дыры в вашем кошельке и совсем-совсем вас не любит, а однажды придёт день – тот самый день, и она попытается вас убить. Змея может казаться вам доброй, может быть вам даже привидится, что она испытывает к вам привязанность, но учёные утверждают, что такого участка в головном мозгу змей попросту нет – им лишь нравится ваше тепло, не вы.

Эту не самую изящную аналогию я выдумал, прочитав статью в интернете. Что-то вроде “15 удивительных заблуждений владельцев домашних питомцев”, с обязательной припиской “номер 7 взорвёт вам мозг”. Я не помню, что было номером 7. Я уже разучился воспринимать информацию даже в виде разжёванных, глупых статеек с движущимися картинками. Возможно, через 10 лет и абзац текста будет сродни “Большой Советской Энциклопедии” для моего поколения.

Я вышел на балкон покурить, обдумывая змей, с каждым витком рассуждений уходя всё дальше и дальше в собственный космос. Ведь не могли же учёные исследовать абсолютно всех змей, правильно? А теория эволюции учит нас, что возможны мутации даже в устоявшихся видах. Это, в свою очередь, может означать, что где-то в этом мире ползает змея, способная любить. И вот, скажем, где-то на другом конце света есть двор, в котором живёт кошка со своими людьми, эти люди её прикармливают и дают ей молочка просто за то, что она выглядит довольно мило с этим своим хвостиком, усиками и смешной раскраской как у коровы. Иногда та кошка не допивает своё молочко, так ведь бывает, может решила оставить себе на вечер. И тогда из кустов выползает змея и тоже лакает немножко молока (змеи ведь пьют молоко? Я знаю, что ужиков так прикармливали у нас в посёлке), отмечая про себя, что та кошка ужасно щедрая, раз делится своей едой. Изо дня в день этот ритуал повторяется без изменений: кошка пьёт своё молоко и уходит по одной ей ведомым делам, тогда змея выползает и допивает свою часть, глядя влюблёнными глазами в след такой непостижимой пушистой добродетельницы. Пока однажды кошка что-то не услышит своим чутким кошачьим ухом, не развернётся, не увидит змею и не набросится на неё с шипением и задранным хвостом. Так уж повелось, что за убитую змею дают больше молока, и вообще – это её двор, и ни чей другой. Кошка придушила змею, а змея успела укусить кошку. Они обе погибли, как Ромео и Джульетта животного мира, но змея при этом умерла с разбитым сердцем. Невероятно глупо было природе позволять развиваться в пресмыкающемся кусок головного мозга, ответственного за такие нелепые чувства.

Я поймал себя на том, что от той истории из собственного утомлённого бездельем рассудка я плавно перетёк к мыслям об одиноком окне в новостройке, которую было видно с моего балкона. Я снимаю квартиру на пятом, последнем этаже невзрачного домишки, вид с которого открывается не ахти какой, зато все новостройки в районе видны как на ладони – верхняя их часть. Вид одной единственной освещённой квартиры в огромном, нависающем над соседними старыми “хрущёвками” здании подействовал на меня отрезвляюще, вернул в реальность из мира фантазий. Впрочем, ненадолго – такой уж я человек, слишком уж сложно мне удержаться в повседневном, когда в моей голове краски гораздо ярче, а мир – интересней.

illuminated window

Кто там живёт? Почему больше никого нет? Интересно, есть ли газ? Сколько их там живёт, вся семья или кто-то один? Не просыпаются ли они по ночам от странных звуков? Это ведь большой пустой дом, там наверняка завывает всё на свете, слышны странные гулкие шаги, бесконечные шорохи. Работает ли там лифт? И, если работает, о чём думает тот единственный жилец, когда вечером приходит домой и нажимает на кнопку, а лифт не ждёт там, где он его оставил с утра – в парадном, а спускается к нему, скажем, с шестого этажа?.. Список вопросов в голове пополнялся с ужасающей скоростью, пока не был прерван резким уколом боли в пальцах: это догорела до самого фильтра сигарета. Пора было возвращаться с промозглого балкона в тёплое нутро квартиры, оставляя все “балконные” мысли в пепельнице.

Однако вопреки обычному укладу вещей, яркие огни единственной жилой квартиры остались гореть в голове даже когда мои собственные были потушены. Треклятая квартира плотно засела мерцающим знаком вопроса и совершенно не собиралась исчезать, как все предыдущие сиюминутные мои мыслительные упражнения. Даже на следующее утро она манила меня выйти на балкон и посмотреть, просто на секундочку взглянуть, горят ли всё ещё её окна для меня одного в шуме просыпающегося города. Я сопротивлялся как мог, но перед самым уходом на работу всё-таки сдался – но в утреннем свете зимнего солнца было не разобрать. Кроме того, даже если бы они и не горели, это ведь ничего не значит, она могла уже выйти на работу. Она? Да, точно. Она. От чего-то я стал совершенно уверен, что живёт в той загадочной квартире именно женщина. Нет, не так. Девушка.

Целую неделю, а может и больше, единственной движущей силой, позволявшей мне преодолеть очередной рабочий день, была эта мистерия. Не знаю уж, чего я ждал, когда выходил каждый вечер на балкон – огромный плакат с надписью “ПРИВЕТ! Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЗАМЕТИЛА”, блики бинокля?..

Я начал ложиться всё позднее, а вставать всё раньше, чтоб определить режим обитательницы моего зачарованного замка. Мы синхронизировались за несколько дней, и к моему портрету таинственной незнакомки фантазия добавляла всё новые и новые штрихи. Девушка вставала в половине седьмого утра, значит, работала она где-то далеко, наверное, в каком-то безликом офисе посреди загруженного в часы пик проспекта. Я рисовал её бухгалтером или офис-менеджером, может быть, менеджером по продажам – что-то такое, о чём она никогда не мечтала в детстве, что-то такое, что она считала временной работой пока не найдёт чего-нибудь получше. Хотя пусть лучше работает начинающим дизайнером в модном агенстве, что платит копейки, обещая бесценный опыт. Что-то такое, где она завязла как комар в янтаре. На такую зарплату, конечно, не купить квартиру в новостройке в сравнительно приличном районе города. Значит, подарок. Но кто дарит целую квартиру?! Неужели она замужем? Да нет, конечно же нет, она была замужем, молодая и наивная, но развелась, потому что он ей изменял, и она поймала его с поличным, поэтому-то квартира и досталась ей. Сейчас-то она, конечно, свободна.

Окна зажигались почти всегда в двадцать минут восьмого, значит особой социальной жизни у неё тоже не было, за исключением вечера четверга, когда свет загорелся только в начале двенадцатого – наверное, пошла в гости к родителям, где её кормили домашней выпечкой и рассказывали про дочку маминой подруги, которая тоже поймала своего возлюбленного на измене, но ничего, простила его и выходит замуж, потому что стоит ли из-за такой ерунды портить отношения хорошим людям? “Конечно, не стоит”, – веско подводил итог отец, пока она понуро скребла ложкой о бока чашки с чаем.

В понедельник я отпросился с работы и пошёл напрямую в тот дом, найти его оказалось довольно легко, но вот отыскать нужный подъезд удалось не сразу. Пришлось долго рисовать в пространстве геометрические загогулины, которые должны были помочь мне сориентироваться, но даже они не уберегли меня двух безрезультатных забегов по 12 этажей каждый. В третий раз мне всё же улыбнулась фортуна чистеньким коридором с единственными горящими лампочками во всём доме. Из двух дверей только одна была без полиэтилена и с ковриком. Признаться, я стоял перед ней почти вплотную так долго, пытаясь разглядеть что-то в искривлённом пространстве линзы глазка, что ноги начали затекать. Если бы я только мог приоткрыть её всего на секундочку, просто посмотреть!

Я почувствовал себя таким идиотом. Чего ради я отпрашивался с работы, что я думал здесь найти? Глупо. Однако, раз уж я всё-таки здесь, мне захотелось сделать таинственной незнакомке что-то приятное. Наверное, грустно возвращаться домой, когда из лифта открывается такой скучный вид на серый коридор, поэтому я решил добавить немного красок. Я спустился вниз и отправился на поиски чего-нибудь, что могло бы порадовать глаз.

Магазин игрушек мне ничем не смог помочь, но вот в цветочном я нашёл нужное: пара цветочных горшков со скучными зелёными растениями – скучными сами по себе, но достаточно яркими, тем не менее, чтобы оживить безликое пятно лестничной клетки.

Вернувшись обратно, порядочно взмыленный и уставший с двумя здоровыми горшками цветов, я столкнулся нос к носу с испуганной девушкой. Моё сердце забилось чаще.

– Простите, вы тут живёте? – неловко показал я зелёной макушкой правого цветка на дверь квартиры.

– Нет, – смущённо ответила она, – а вы?

– Нет, я этажом выше, – сказал и тут же зажмурился на секунду от стыда за такую оплошность, – зашёл соль одолжить.

Пока девушке не пришло в голову спросить, что за человек приходит за солью в верхней одежде с двумя горшками цветов, я решительно выдвинулся из лифта, давая ей возможность туда зайти. Однако стоило мне сделать пару шагов, как в поле зрения попал горшок с цветам у ближайшей к двери стенке. Которого не было ещё двадцать минут назад. Я посмотрел на свои руки, чтобы убедиться, что мои цветы по прежнему со мной, потом ещё раз на те, что стояли у стенки, и только потом меня осенило, и я посмотрел на девушку. Она смущённо отвернулась и резко начала нажимать кнопки, все кнопки,  любые кнопки в лифте. Почувствовав мой изумлённый взгляд, она буркнула не поднимая головы: «Мне просто было интересно, кто здесь живёт один-единственный в пустом доме, я уже месяц за ними с балкона наблюдаю».

От неожиданности я выпустил из рук один из горшков и еле удержал второй. Теперь безликий коридор украшала не только зелень, но и земля, весело разлетевшаяся по полу. Девушка перестала пытаться отправить лифт хоть куда-нибудь как можно быстрее, а испуганно уставилась на меня. Двери начали закрываться. «Ну уж хрен вам!», – подумал я про себя, поставил уцелевший горшок на пол, посреди всего, и рукой попытался остановить закрывающиеся двери, но не успел. «Стой!», – крикнул я, но уже некому было мне отвечать.

Индикатор рядом с кнопкой вызова показывал, что лифт уехал наверх (результат панического нажимания всех подряд кнопок), это давало мне небольшую фору, и я побежал по лестнице вниз, но всё равно не успел — когда я добежал до вестибюля, незнакомки уже нигде не было видно. Еле удержавшись от того, чтоб пнуть что-нибудь со всей силы, я выразительно сплюнул и пошёл домой, на сегодня с меня хватит.

«Во всём мире может быть существует только лишь одна такая же придурошная, которой не лень в будний день сходить и купить цветы в чужой дом только для того, чтоб узнать, кто же там живёт, а ты умудрился и здесь всё испортить!», – ругал я себя по дороге домой. Дурацкая девчонка произвела на меня неизгладимое впечатление, раз смогла затмить первопричину моего появления в этой злосчастной новостройке.

Дома мне стало полегче едва я переоделся в домашнее и поставил чайник. Появилась надежда и даже какой-то позитивный настрой. Я по-обещал себе, что обязательно придумаю способ ещё раз увидеться с той сумасшедшей девушкой, только в этот раз я всё же приглашу её куда-нибудь, а не буду стоять как истукан. Из фантазий будущего свидания, каким я его себе мысленно охарактеризовал, меня вырвал звонок в дверь. На пороге стояла она и лукаво улыбалась:

– Привет, я ваша соседка сверху, – выразительно показывая пальцем на металический люк, отгораживающий выход на крышу, сказала она, – хотела попросить щепотку соли.

Анатомия любовных терзаний детей школьного возраста

08 Dec., 2013

Каждое летнее утро пыльная жаркая дорога сначала упиралась в Тюрьму, давая идущему вдоволь насладиться сумрачными мыслями о совершённых грехах, и лишь затем милостливо открывала собой путь к пляжу и беспокойному морю изумрудного цвета.

Дачный посёлок существовал вне времени уже очень много лет. Все его жилки и артерии отличались одна от другой только для тех, кто провёл немало времени среди них. Чужим, пришлым было бы очень сложно понять принципы, по которым «местные» и местные ориентируются в этом пространстве из одинаковых щербатых кубиков заборов и шиферных крыш. Так же, как и отличить местного, живущего здесь с детства, от «местного» – живущего здесь 3-4 месяца в году.

Любое выделяющееся хоть чем-то строение немедленно увековечивалось в народной молве каким-нибудь ёмким словом. Так случилось и с Тюрьмой – непримечательным грязно-белым двухэтажным домиком, спрятанным за массивным забором. Именно массивному забору с битым стеклом в цементной кладке дом и обязан был своим прозвищем.

Поначалу среди детворы было популярно мнение, что в том доме живут «воры», «паразиты», как их презрительно, но негромко называли старшие, но от этой идеи взрослых, а следом и детей, вынудила отказаться старая бежевая «шестёрка» главы семейства.

А потом, как вспышка молнии посреди скучной размереной жизни, на пляже впервые появились две девочки – обитательницы Тюрьмы. Одной было двенадцать лет, тёмненькая, с лёгкой полу-улыбкой, навечно поселившейся в уголках её губ, тихая и неразговорчивая даже с собственной семьёй, угловатая и нескладная; второй было лет семнадцать-восемнадцать, общалась только со старшими ребятами, она была похожа на выцветшую фотографию своей сестры через несколько лет, светлая и грациозная, только та же призрачная улыбка осталась на своём месте. Родство угадывалось безошибочно, хотя спроси их самих, они бы обязательно ответили, что это глупости, и они совсем разные.

Сначала Самир решился влюбиться в старшую из сестёр, потому что с места, где он лежал на стареньком расстеленом покрывале, ему было одинаково плохо видно их обеих, но проходящие мимо взрослые ребята как раз обсуждали, что старшая ну очень красивая, и, если взять у отца Серого немецкую овчарку с собой на прогулку вечером, то она по-любому не устоит и познакомится с ними. Самир не был уверен, что влюбляться в кого бы то ни было, тем более, в какую-то девчонку, а не в Зену Королеву Воинов, – это хорошая идея, но его давно тревожило, что это уже его тринадцатое лето, а он до сих пор ни в кого не влюблялся. А тут он хотя бы заранее знал, что его избранница будет красивой. Тогда ему казалось, что красота вполне определяющий, если не основополагающий фактор.

К тому же любить взрослую девушку гораздо удобней, потому что и так понятно, что никаким образом он с ней не познакомится, а даже если каким-то чудом у него и получится, то вместе они всё равно гулять не будут. Перевернувшись на спину, Самир несколько раз не без мазохисткого удовольствия прокрутил в голове сцену попытки знакомства со своей будущей возлюбленной, которая неизменно заканчивалась уничижительным смехом. Убедив себя таким образом в правильности принятого решения страдать от неразделённой любви, Самир в последний раз забежал в прохладное, грязно-зелёное от прибившихся водрослей море перед тем, как вернуться на дачу к недоеденному вчера арбузу.

Вечером он основательно подготовился перед выходом на прогулку: надел джинсовые шорты, которыми не брезговал и в городе, чистую неношенную майку, причесался как сумел и даже выпросил у матери мобильник «Сименс» с оранжевой подсветкой. Конечно, хотелось взять «Нокию» отца, ведь там были нормальные игры, а сам телефон был новее, но отец ждал звонка, да и вообще не очень-то поощрял такое баловство с дорогими вещами.

Сегодня Самир хотел выглядеть как можно лучше – это желание не было продиктовано рациональным подходом к знакомству с противоположенным полом, скорее наоборот, – пусть она увидит, какого классного парня упускает, пусть даже и не зная об этом.

Едва выйдя из-за ворот, он уткнулся в Рошку, который вместо приветствия моментально уничтожил весь десятиминутный труд Самира по приведению волос в божеский вид. Досадливо сплюнув, Самир предпочёл не отвешивать столь желанного пинка этому беспокойному недоразумению в аляповатых ярких спортивных штанах («Мама с Москвы привезла, там сейчас все так ходят!»), справедливо рассудив, что одним пинком дело не закончится, а так можно и одежду запачкать.

Друзья двинулись в сторону единственного в округе магазина, где всегда собиралась молодёжь. По дороге обсуждалось всё подряд, в основном, конечно, вчерашняя серия саги о приключениях Агента 007 по телевизору и приезд таинственных жителей Тюрьмы. Самиру очень хотелось рассказать, что он стоически любит старшую из девочек вот уже 8 часов кряду, но решил, что было бы уместней попридержать этот разговор до того момена, как они оба её наконец увидят вблизи.

По громкому лаю собаки друзья быстро определили скамейку, на которой (и вокруг которой) собрались старшие ребята. Там же, вполне ожидаемо, находились и новоприбывшие девочки. На экстренном обсуждении с Рошкой было решено, что поводом для «инфильтрации» (слово, удачно позаимствованное как раз из вчерашней «бондианы») послужит именно собака. Можно было не вызывая подозрений подойти к скамейке поближе как бы погладить и поиграться с ней, а заодно и послушать, что за фрукты эти девочки.

Самир глубоко вздохнул и внезапно развернулся почти на 90 градусов – ему была нужна ещё всего одна минуточка, чтоб привести голову в порядок. Рошке он объяснил, что без бутылки “Колы” и пакетика семечек он не сможет жить больше ни секундочки, и не дав вставить тому и слова, моментально скрылся в магазине. Внутри оказалось, что всего одной минуточки ему будет явно недостаточно – сердце колотилось как бешенное, он вспотел и тяжело дышал, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на полке с чипсами и прочей закуской.

 

Вдруг из-за спины кто-то сказал: “Привет, подвинься, пожалуйста, а то я не вижу ничего”. Неопределённо кивнув головой, Самир подвинулся и упёрся в холодильник с мороженым, а потом, вздрогнув и словно очнувшись, обернулся посмотреть на того, кто так бесцеремонно отвлёк его от внутренней борьбы. Этим кем-то оказалась младшая из девочек – хорошенькая, аккуратненькая и явно испуганная реакцией Самира. Ему захотелось сказать сразу тысячу слов, но вместо этого он просто стоял и смотрел с самым глупым видом. Девочка же, вжавшись в противоположенную стену, аккуратно взяла жевачку, вложила мятую бумажку добродушному продавцу в руку (тот даже не повернул головы от телевизора) и совсем было собралась выходить, но снова наткнулась взглядом на Самира.

– Привет, – ещё раз неуверенно сказала она.

– Привет, – упавшим голосом ответил ей он.

Улыбнувшись она выскочила вместе со своей покупкой на улицу. Постояв ещё пару секунд, он вышел за ней, но не успел сделать и пары шагов, как его снова сбил вихрь по имени Рошка.

– Ты видел её? Ты видел её! Она тоже в магазине была. Ну эта, из Тюрьмы! Блин, в дурацкой майке ещё такой, а сама ну здоровская же!

– Видел, – неуверенно начал Самир, с удивлением глядя на зажатые в руке деньги, которые он так и не потратил ни на что.

– Чур, она моя!, – не дал ему закончить подпрыгивающий на месте Рошка, – А если пацаны с Подлодки только к ней сунутся, то я им лицо поломаю!

Больше Самир уже ничего не слышал, потому что все мысли в его голове занимала эта девчонка. Собираясь отдать своё сердце её сестре, он совершенно случайно и ненамеренно подарил его (да и всего себя с потрохами) именно ей. И теперь даже не мог ничего сделать, потому что его лучший и единственный друг уже объявил, что и сам влюблён, а Самир не мог предать друга, тем более, из-за какой-то девчонки. Даже из-за такой, как она, прекрасной и сияющей. К своим годам Самир уже отчётливо понимал, что в жизни не всё складывается в его пользу, хотя до сих пор ещё надеялся и верил, что такому исключительному человеку, как он, всё же должно везти больше, чем другим. Жаль только, что сейчас – явно не тот случай.

С этого вечера жизнь для него превратилась в ад: каждый день они были вместе – он, она и Рошка. Круглые сутки с перерывом на еду и сон они проводили вместе, став приметной троицей для смеющихся родителей и строгих бабушек. Утром Самир обречённо выходил из дома, встречался со счастливым и вечно беспокойным другом, затем вместе они подбирали их общую возлюбленную под едкие комментарии её сестры и шли на пляж: Рошка всё пытался ухватить её за руку, она так же стабильно её у него вырывала, а Самир старался идти чуть впереди, чтоб этого не видеть. Днём они забирались в один из недостроенных домов и играли в карты. Вечером гуляли по всему посёлку, обязательно заканчивая день в одном и том же месте – на проходящей через весь пляж ржавой трубе (“Нефтегонка”, – со знающим видом утверждал Рошка), глядя на лунную дорожку, бегущую по поверхности морской воды.

И всё это время Самир страдал: страдал, когда Рошка был рядом и мешал ему общаться с возлюбленной, страдал, когда Рошка, например, отплывал подальше, и он мог разговаривать с ней один на один, делая боль от её недоступности для него ещё сильнее, страдал перед сном, прокручивая в голове каждую секундочку прошедшего дня, каждую деталь в её поведении и в её словах, представляя, что могло бы быть, не будь он таким нерешительным тюфяком. Страдал, когда Рошка делился с ним проблемами в отношениях. Боже, каких сил ему стоило сопереживать ему и поддакивать, когда Рошка жаловался, что она до сих пор не пускает  поцеловать её даже в щёчку! Порой Рошка опаздывал, и тогда они гуляли по пляжу вдвоём с его девушкой подолгу разговаривая о вещах, о которых больше ему ни с кем говорить не приходилось. Иногда перед сном он возвращался к её дому и подолгу сверлил взглядом высоченный забор Тюрьмы, пытаясь представить, чем она там сейчас за этим забором занимается, о чём думает, думает ли о нём?..

Так бы и тянулись его мучения до самого конца лета, если бы она не пришла почти в самом начале августа и не сказала, что они переезжают обратно в город всей семьёй. Самир испытал такую сложную гамму чувств от радости до отчаянья, что ненадолго забыл как дышать. Остаток дня прошёл скомкано, Самир был слишком занят, пытаясь понять для себя, он больше рад или опечален, Рошка откровенно дулся, а она то и дело сбивалась с мысли, украдкой вытирая слезинку и бросая частые взгляды то на одного, то на другого. Пробурчав что-то про дела, Рошка убежал домой, ни разу не обернувшись. Самир же пошёл провожать девочку до дома в последний раз. Они оба молчали и чувствовали себя неловко. Перед самым домом она неуклюже его обняла и тут же юркнула за калитку, а он поплёлся домой, раздираемый противоречивыми чувствами.

На следующее утро они должны были встретиться все вместе в последний раз, чтобы проводить её в город, но Рошка так и не появился, поэтому Самир решил пойти к ней один. Когда он добежал до Тюрьмы, её отец уже закрывал ворота, а сама она сидела на заднем сиденьи “шестёрки”, постоянно оглядываясь назад, вся заплаканная и ужасно грустная. Увидев его, она засияла и принялась махать рукой. Он помахал в ответ. Её отец, крепкий усатый мужчина, неодобрительно на него посмотрел, а потом внезапно подмигнул, улыбнулся и сел в машину. С лязгом включилась передача, и машина начала набирать ход, а Самир всё смотрел сквозь заднее стелко автомобиля в её ускользающее личико. Жизнь теряла для него всякий смысл с каждым метром, что увеличивал расстояние между ним и его разбитым сердцем.

Вдруг она высунулась в окно машины по пояс и закричала на весь посёлок: “КАКОЙ ЖЕ ТЫ ДУРАК!”, и бросила в его сторону маленький бумажный комочек. Пока он добежал до того места, куда эта бумажка упала, пока он разглядел её среди маленьких камней, сорняков и мусора, машина уже скрылась за поворотом. Самир поглядел туда, где только что ещё была видна эта смешная девочка, шмыгнул носом, а потом сразу же с силой стукнул себя по ноге – мужчины не плачут, и он не будет. Кое-как развернув бумагу, он прочитал там шесть цифр. Цифры начинались с “98”.

“Номер! Она оставила мне свой номер!”, – вскричал он, не размыкая, разумеется, губ. Впервые за много дней он открыто, от всей души улыбнулся яркому солнцу. Пожалуй, лето только начинается.

Дом на продажу

18 Apr., 2013

Стариком быть непросто. Во всяком случае, в этой стране. Старый Фарух не знал этого наверняка, но верил своему внуку. Каждый раз, когда дети и внуки собирались в его доме, самый старший внук непременно заводил одну и ту же песню: в этой стране совершенно нельзя стареть. Посмотрите, мол, на дедушку – пенсии считай что нет, социальной помощи нет, про льготы и говорить смешно. Все эти разговоры были, разумеется, вовсе не для ушей Фаруха, от него в этом спектакле требовалось лишь кряхтеть и поддакивать, зрителями же тут выступали его дети. Внуку было 20 лет, он работал, встречался с девушками и жутко переживал, что его родители, дети Фаруха, вознамерились планомерно стареть в той же самой стране, городе и, что самое страшное, в той же самой квартире.

Задумка была простая: выдворить родителей доживать остаток дней в благополучную страну, самому жить в своё удовольствие на освободившейся жил.площади, а ближе к кризису среднего возраста отправиться становиться «серьёзным человеком» на обжитую родителями новую родину. Родители всё понимали и, в общем-то, были непрочь. Возраст действительно подходил такой, когда впору иметь специальную тетрадочку с именами хороших, проверенных врачей, их адресами и телефонами. Как часто шутила покойная бабка: «Хороший знакомый онколог дороже «Волги».

Где-то на середине увлекательного монолога про прелести старения в развитых странах, взрослые дети начинали подолгу изучающе смотреть на Фаруха, думая о чём-то своём. Разумеется, Фарух знал, что они там у себя в голове вычисляют – когда же этот старик сдохнет! Он был на них не в обиде, в конце концов, он и сам часто задавал себе этот вопрос. Ему было 87 лет, это ужасно много, непростительно много. 11 лет назад его жена умерла, бросив его одного в старом частном доме в хорошем районе один на один с пенсионным фондом и счетами за коммунальные услуги. Так что Фарух и сам думал, что задержался в этом грешном мире сверх всякой меры, примерно на 11 лет. Ужасно скучно жить одному в пустом доме, когда всей твоей пенсии хватает как раз на то, чтоб оплатить три четверти расходов на коммуналку и кабельное телевиденье. Дети, конечно, помогали во всём, оплачивали забытые счета, исправно заполняли холодильник и даже иногда приходили в гости, деликатно не замечая прогрессирующего старческого слабоумия. Но дети никак не могли помочь совладать со всепоглощающей скукой. Телевизор показывал 54 канала, из которых Фарух понимал в лучшем случае 5, 3 из которых, в свою очередь, показывали бесконечный фарш из сериалов про ментов, бандитов, ток-шоу с инкубаторными уродцами, новостей и политики. Для старика там было слишком много незнакомых имён, непонятных лиц, неясных проблем, поэтому он предпочитал им оставшиеся 2 канала про животных. Его умиротворяли их передачи, потому что в них животные были такими же, как и тогда, когда Фаруху было 20 лет. Животные, в смысле, а не передачи. Когда Фаруху было 20, никому и в голову не приходило показывать по телевизору человека, пьющего собственную мочу на добровольных основаниях, зато волки ни капельки не изменились.

Оставалось ещё чтение. Когда-то давно Фаруху казалось, что именно в старости он наконец прочитает все те книги, что так долго откладывал. Когда ещё постигать скучную классику, работы философов, все эти тяжёлые вещи, если не в старости, сидя перед камином с чашкой чая и тёплым пледом. Когда время пришло, выяснилось, что с его зрением и очками, которым уже без малого двадцать лет, чтение – это сущая пытка. Да и камина у него в доме не было. Очки, конечно, можно было бы заказать и новые, дети бы оплатили, но Фаруху казалось это нелепым расточительством: ему же помирать скоро, а он себе новые очки выбирает. Расточительным он никогда не был, поэтому предпочитал просто не читать и помалкивать о своих проблемах со зрением в разговорах с детьми.

Свой дом Фарух без раздумий отдал бы детям после смерти, тут никаких сомнений. Пусть он станет для них так нужным им денежным трамплином для переезда. Лучше пусть достанется им, даже если они его тут же продадут и уедут из страны, чем он достанется государству. Этим шакалам он отдал уже достаточно, дом они не получат. Своё завещание Фарух написал давно, заверил, составил копии, положил на полку в красивый файл и стал ждать смерти.

Поэтому каждый такой семейный ужин на протяжении последних лет, когда внук в красках расписывал про райскую жизнь тамошних пенсионеров, а дети начинали пристально смотреть на старика, Фарух лишь безмятежно улыбался в ответ и еле заметно кивал головой. Ему хотелось сказать им, чтоб они не переживали, что он скоро обязательно умрёт: подскользнется в ванной, упадёт с кровати, забудет вовремя принять одну из десятков своих таблеток, схватит сердечный приступ или просто не проснётся в один из этих дней. Но это бы нарушило правило игры. В семьях не принято говорить правду друг другу. Можно только намекать, пристально смотреть и улыбаться.

Наверное, дети трактовали улыбающегося старика иначе, думали, что он над ними издевается своим неуместным долголетием, поэтому из года в год смотрели всё пристальней. Ввиду отсутствия других способов для коммуникации, в ответ старик улыбался всё безмятежней, чем ещё больше раздражал свою семью. В конце концов, ему и правда казалось каждое утро, что проснулся он совершенно случайно и больше такого повториться не может, а значит, завтра он обязательно умрёт.

Но сегодня Фарух не улыбался. Сквозь катаракту он пытался посмотреть на своих детей так, чтоб они заметили, забеспокоились и, может быть, спросили его, в чём проблема. Тогда он возможно смог бы рассказать им, что вчера к нему приходила солянка из прорабов, чиновников исполнительной власти, полицейских и МЧС-овцев. Про то, как они в унисон убеждали Фаруха в том, как прекрасен станет этот город после сноса старого дома и расширения дороги за счёт освободившейся площади. Он рассказал бы, как его спрашивали сладкими голосами: «Вы ведь не будете спорить, что мудрому правителю виднее, где строить новостройки, а где сносить дома?», – зловеще улыбаясь золотыми зубами. Он мог бы рассказать о том, как провёл их в подвал дома для оценки фундамента, а сам пошёл наверх поставить чай. Он бы рассказал, что живёт в этом доме почти 50 лет, что знает тут каждый гвоздь. Он мог бы добавить, смущаясь, что в подвале есть две газовые трубы – новая и старая – и если в новой перекрыть вентиль, то газ (по недосмотру уставшего и слегка пьяного мастера из газовой компании) начинает идти в старую трубу, которая когда-то была заткнута тряпкой до лучших времён, да так и забыта. Он мог бы рассказать, что вытащил эту тряпку и перекрыл газ в новой трубе перед тем, как выйти из подвала. Он, пожалуй, не стал бы рассказывать, как той же тряпкой заткнул щель под дверью в подвал, как закрыл саму дверь на ржавый уже ключ и пошёл пить чай наедине с телевизором. Он мог бы рассказать испуганным детям, что прямо сейчас под ними лежат 8 трупов. Добавил бы, что днём приходили спросить, не заходил ли к нему кто-нибудь из этих 8 людей, но Фарух ответил с обманчивой дрожью в голосе, что к нему уже давно никто не заходит, даже почтальон. Но дети ничего не спросили, а правду говорить в семье не принято.

Поэтому Фарух подождал, пока гости уйдут, сердечно попрощался с каждым из них, а потом сел и стал думать. Нельзя умереть и оставить детям дом с трупами, так они его никогда не продадут: полицейское расследование, подозрение, позор на всю страну… Ждать  слишком долго тоже нельзя, рано или поздно на место этих придут другие, и тогда дом снесут, оставив его детей без наследства. Не считать же обещанные государством копейки за квадратный метр – наследством. На эти деньги можно переехать только в ещё большую дыру, где стареть не менее ужасно, чем здесь. Значит, нужно избавиться от тел, а потом продать дом до того, как императорская машина улучшения города не зашла на второй заход. Тогда можно было бы получить за него по рыночной цене, а снос стал бы уже проблемой новых владельцев.

Фарух поморщился от собственных мыслей: поступать так с другими людьми ему совсем не хотелось, это пахло обманом и воровством, настоящим преступлением в его глазах – это тебе не чинуш жирных убивать, это уже грех. Но потом успокоил себя тем, что купить этот дом себе могут позволить только очень богатые люди, а богатые люди здесь – вороватые нувориши, с них не убудет.

Уже ночью Фарух вдруг подскочил в постели, куда только что лёг обессиленный от беспросветных дум. «Шамбо, ну конечно же!», – воскликнул он в пустоте спальни сам себе. Когда дом только построили, власти долго тянули с подключением его к канализации, хоть необходимые трубы и были проведены. В то время как раз появился план по застройке тогда ещё окраинного района типовыми пятиэтажками, а этот одинокий двухэтажный дом сильно мозолил всем глаза. Молодому Фаруху пришлось выкручиваться: так на дальнем конце участка появилась выгребная яма, над которой ещё через какое-то время вырос деревянный короб сортира. Потом, когда канализацию всё же было решено подключить, шамбо стало ненужным, и про него забыли. За годы сортир по досточке разнесли на хозяйственные нужды, а над зияющей дырой выгребной ямы появился металлический люк. Жена всегда говорила Фаруху, что стоило бы яму просто засыпать, но он был запасливым человеком, который, к тому же, привык не верить власти и полагаться только на себя. Сегодня и люк-то было не просто разглядеть за слоем расползшегося кустарника и травы. Сторонний наблюдатель бы и не заметил. Да что там, даже собственные дети не помнили про шамбо, что уж говорить о внуках.

С помощью машинного масла и толстой верёвки Фаруху удалось открыть люк. Выглядело это просто фантастически, как будто открылась дверь прямо посреди весеннего луга – такие ассоциации вызывал открывшийся квадрат зелени в большом прямоугольнике зелени. Внизу было темно, но совсем не пахло.

Потребовалось без малого 3 часа, тележка и весь запас «Фастум-геля», чтоб перенести 8 тяжёлых тел из подвала до шамбо. Вопреки опасениям Фаруха, все, даже лощённый представитель исполнительной власти, пролезли в люк без особых проблем. И все 8 тел уместились в уютной темноте выгребной ямы, не пришлось даже ничего отпиливать. Это несказанно порадовало Фаруха, который с большим сомнением смотрел на старый заржавевший лобзик, который нашёл в кладовке. Люк захлопнулся с приглушённым травой лязгом. Старик улыбнулся и пригладил помятую листву.

Уставший, он наконец вернулся в дом, капнул щедро в рюмку с водой валерьянки, достал завещание и написал, щурясь, прямо на конверте: «Продавайте дом как можно быстрее. Лучше в течение недели. Люблю, папа».

Ложился спать он счастливым и умиротворённым. На этот раз он точно знал, что завтра не проснётся.

Код в сапогах

08 Apr., 2013

В одном уютном чатике случился приступ импровизаций на тему “Кота в сапогах”, каким его мог бы написать такой-то автор. Пусть здесь тоже полежит, я его слегка причесал.

 

“Кот в Сапогах” от Уильяма Гиббсона.

Небо было цвета статических помех в телеэкране, слегка приукрашенное отсветами неоновых реклам. Это было самое скучное небо в этом мире. Коту было с чем сравнить, ведь однажды Хозяин сбежал с ним на другое полушарие. Никогда не забыть те пронзительные цвета днём и обилие звёзд ночью. Те две недели были единственным временем на его памяти, когда он и вправду видел звёзды. Воспоминания резанули по глазам словно бы изнутри, недавно купленные на чёрном рынке оптитронные линзы взорвались россыпью мёртвых пикселей. Пришлось крепко зажмуриться и досчитать до десяти. Боль ненадолго отступила.

Кот знал, что превысил норму в Сети вот уже в 4 раза, всё его тело будто бы шипело, а там, где в шерсть врастали разъёмы и кибермоды, самые кончики волосинок оплавились. Увидеть сложно, но ощущение ни с чем не спутать.

В Секторе ходило поверье, что норму можно превысить только в 6 раз, дальше – пугающая пустота жизни в виде безмозглого овоща. У всех, кто работал с Сетью категории RX, существовала своя версия того, что происходит с подключённым мозгом после 6-ой двухчасовой сессии. И, разумеется, всегда находились те, у кого есть знакомый, у которого есть знакомый, чей знакомый попал в эту западню.

Кот предпочитал никогда не ввязываться в эти споры, ему это было неинтересно. Он был почти уверен, что столь длинная сессия неизбежно приведёт к терминалу всех копов Сектора, если до этого разъём не вырежут с мясом Триады. Какая разница, что будет после, если ты уже будешь мёртв?

Промышляющий мелкими взломами слабоохраняемых объектов, Кот считал себя неприкасаемым. Когда-то промышленный хакер второй категории корпорации BCIMTD (в другой, далёкой жизни за пределами Сектора), он был акулой в пресных водах дешёвых охранных систем. Его умения были сродни крупнокалиберному пулемёту, а его цели – воробьям, но Кота всё устраивало, ему вовсе не хотелось лезть в большую игру, ведь и ставки там были куда выше. Хозяин учил его быть незаметным и экономить силы. Здесь он чувствовал себя вольготно – не было заказов, которые он не мог бы выполнить. Денег они приносили не густно, но квартиру и био-моддинг он купил себе ещё из заначки с той, цивильной зарплаты, а его спрос в алкоголе и транках нынешние заработки вполне покрывали.

Он собирался продержаться в этаком статусе кво ещё хотя бы пару лет, потом взял бы какое-нибудь крупное дело и свалил бы туда, где видны звёзды. А здесь его пусть хоть обыщятся. Хороший был план. Хозяин всегда говорил, что нужно знать, когда выходить из игры.

Начался дождь. Тот самый дождь, который бывает только в этом Секторе. Дождь, вмещающий всю боль и разочарование здешних обитателей. Крупная красная неоновая вывеска обращала воду в кровь. Пора было подключаться опять.

Весь его шикарный план пошёл прахом, когда Кот встретил Мышь. Он влюбился в эту на четверть бионическую охранницу в ночном клубе, хотя знал ещё только увидев её, что тесное знакомство с ней обернётся крупными неприятностями. Но долгое время в Секторе единственными спутницами Кота были лишь проститутки и Попрошайки, которые так зарабатывали на очередную модификацию. Он отвык от чего-то настоящего, а Мышь была самой настоящей из всех, кого он когда-либо встречал, даже не смотря на то, что она была на четверть искусственной. Ему казалось, что это даже подчёркивает её искренность.

Но девушка была соткана из неприятностей. Он узнал об этом довольно скоро, когда один из Саев Триады вывесил его из окна собственной квартиры вверх ногами. Когда-то Кот поставил себе пару моддингов и новую прошивку на мускульные рефлексы, чтоб защитить себя от совсем уж озверевших Попрошаек и низкоуровневых бандитов, поджидающих пьяных в тёмных переулках, но против Саев нужен совсем другой уровень. Эти туго обтянутые чёрными костюмами двухметровые верзилы из человеческого в себе сохранили только лица, да и те были полностью лишены эмоций.

Сейчас уже было неважно, почему Триада охотилась за Мышью, там было что-то об украденной военной разработке, которую Мышь случайно потеряла или что-то в этом роде, Кот не очень вникал. Условия Триады были невыполнимыми. Никто в Секторе (кроме, пожалуй, самих Триад) не мог бы достать сто тысяч кредитов. На эти деньги можно было выкупить всех жителей этого Сектора, если уж на то пошло. Триада просто не собиралась расставаться со своей добычей, это было ясно.

Через 16 часов они придут за ней, ровно на столько Кот смог выкупить прокси в местном дата-центре. Он даже и не думал пытаться собрать выкуп, пустая трата времени, вместо этого он продал всё, что можно было продать, не вызывая излишнего внимания, а потом потратил все свои деньги на прокси. Через 16 часов Саи поймают их сигнал и придут за ней. И они будут очень злы, потому что это на 8 часов больше, чем они им дали. И бежать будет некуда.

Поэтому-то Кот и решился. Среди всех городских легенд, легенда о Сапогах всегда стояла особняком. В свои последние дни Хозяин часто говорил о ней. С десяток лет назад некто Брин написал протокол передачи данных, после чего протестировал соединение с каким-то островным сервером и выдернул чеку из гранаты. Говорят, тот протокол позволял переносить сознание подключившегося в любое выбранное им тело. Для успешного трансфера необходимо было лишь, чтоб оба тела были подключены в Сеть одновременно. Не требовалось даже двустороннего подтверждения или всеобщей имплементации этого протокола, потому что он действовал внутри других, стандартных протоколов. После того взрыва в квартире Брина нашли только блокнот с записями о разработке, в котором уцелело лишь несколько страниц общего размытого описания, и его дымящиеся сапоги, отсюда и название.

Конечно же Кот не верил, да и никто не верил. Жизни этой истории добавлял лишь тот самый островной сервер, который, как потом выяснилось, принадлежал Брину. Его пытались сломать все, от Триад и до Армии НКП, но самым большим успехом до сих пор считался скачанный мета-файлик, показывающий размер занятого места и названия корневых папок, среди которых была и папка “Протокол JX”. Сервер обладал чудовищной защитой с самописным эвристическим модулём. Проблема с защитой была в том, что во время первой сессии в Сети даже лучшим хакерам времени хватало лишь на то, чтоб обойти первый, самый простой и стандартный замок (хоть и достаточно мощный), тогда как серверу этой сессии достаточно для того, чтоб обучить эвристический модуль личному набору скриптов хакера. Поэтому вторая сессия для взломщика заканчивалась обычно на десятой минуте, когда электромагнитный импульс выжигал его мозг и платы подчистую. Неудивительно, что довольно скоро попытки взлома прекратились, а про сервер начали забывать.

Логика Кота была простой: если получится достать Сапоги, то он с Мышью исчезнет из этого Сектора (и из этих тел) куда-нибудь в тёплые места, а Триада может издеваться над их останками сколько угодно, ну а если не получится, что смерть хотя бы будет быстрой: непозволительная роскошь, если имеешь дело с Саями.

Шла пятая сессия. Так далеко удалось продвинуться лишь благодаря несметному количеству поглощаемых транков. Сознание постоянно прыгало, сложно было сосредоточиться на одной мысле, набор скриптов плавал от детских брутфорсов до сложных многоуровневых инъекций. В этом и был секрет его успеха: раз сложно было оставаться постоянным ему, то сложно было и защищаться эвристическому модулю – он не мог предсказать иррациональный выбор Кота на каждом следующем шагу.

В шестую сессию Кот входил уже наощупь, глаза окончательно выгорели, он потерял звуковую плату и, кажется, начал сбоить дополнительный мотор лёгких. Выходить уже не имело смысла – теперь он не жилец даже без мускул Триад. Он был уже почти готов сдаться, когда нервная система стала отключать все неиспользуемые узлы. Он перестал чувствовать, как Мышь сжимает его руку. “Конец”, – как-то буднично подумал он, но в этот момент он вдруг понял, что его больше не атакует фаервол сервера. Он проник внутрь!

 

“ВНИМАНИЕ! ВАШ ОРГАНИЗМ НАХОДИТСЯ НА КРИТИЧЕСКОМ УРОВНЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! НЕМЕДЛЕННО ПОКИНЬТЕ СЕТЬ! НЕМЕДЛЕННОВАЫШГАШФГАИВНИМАНИЕ ВНИМАНИЕ ВНИМАНИЕ 注意 注意 注意 关闭电源”

 

Силой отключив уведомления, он сосредоточился на сервере:

> cd /protocolJX
> ls
> 1 file:
> jx.sh
> @jx.sh /
> Y | N ?
> Y

 

Теперь питание компьютера можно отключить.

Illogical

19 Jan., 2013

Солнце светило сквозь ветки деревьев в парке ярко, но терпимо, совсем не как оно светило на асфальт.  Когда они сюда шли часом ранее, ему казалось, что майка под его капюшонкой растворилась в его поту и стекла ему в ботинки. Снять же капюшонку он не мог – боялся, что на майке будут видны огромные тёмные мокрые круги от пота. Он любил девочку, что сидела сейчас рядом с ним, и знал, что она любит его. Это всё длилось давно, и он, бывало, рассказывал ей даже такие вещи, какие не рассказывал Длинному, хотя с ним-то он дружил с самого детства.  Но доверять безоговорочно это одно, а вот показываться в насквозь промокшей майке – совсем другое.

Она лежала на его коленях и смотрела, как по его плечу ползает муравей. А ещё она прекрасно знала, что он вспотел. Развлекаясь его скованностью и смущением, она всё время старалась, как бы случайно, оказаться как можно ближе к его груди: он ужасно терялся, бледнел и сразу терял нить разговора, пытаясь всеми силами каким-то образом втянуть запах пота обратно.

Он вовсе не собирался сегодня прогуливать школу с ней, он собирался пойти с Длинным к одному чуваку за травой. И уж совершенно точно он не собирался двадцать минут подниматься под солнцем в чёртов парк на верхушке холма.  Просто она подловила его на остановке, и он не смог ей отказать.

Его запах не был ей противен, он даже немножко её заводил. Он уже пах так однажды: на заднем сиденье машины её матери, которую она смогла выкрасть на своё день рождение пару месяцев назад. Она умела водить гораздо лучше, чем умел он, потому что в его семье машины не было ни у кого: ни у отца, ни у мачехи. И это тоже его ужасно смущало. К тому же она запретила ему курить в салоне, лишила его последнего щита между ним и тем фактом, что он на самом деле просто пятнадцатилетний пацан, а это будет его первый раз.

Устав играть в эту игру, она просто легла рядышком на траву, вытянула у него из рюкзака бутылку пива, повертела её в руках, засунула обратно и достала бутылку воды из своего.
– Давай сделаем всё сегодня, сегодня такой хороший день. Сам подумай, солнце, ни единого облачка и ветерок совсем лёгкий. А на следующей неделе обещали грозу, – сказала она в пространство.
– А не всё ли равно, какая погода? Мы же в доме будем. С молниями даже красивее, – задумчиво ответил он.
– Романтик какой, ты глянь, – звонко рассмеялась она.
– Ничего подобного, просто так было бы эффектней! – буркнул он.
– Нет, день должен быть хорошим, понимаешь? Люди должны проснуться с утра и сказать сами себе, что это просто охуительный день, что с ними сегодня приключаться чудеса, что тосты не подгорят, по радио будет хорошая песня, а шеф на работе хотя бы сегодня не будет трахать голову, вот такой должен быть день. Чтобы потом, когда журналисты будут спрашивать их о трагедии города Серость, штата Днище, Соединённых Штатов Скуки, они бы все говорили: «Это был прекрасный день, ничто не предвещало беды, бла-бла-бла», понимаешь? Чтоб каждый из них в любой следующий спокойный солнечный денёк смотрел на свои идеальные тосты, чувствуя этот холодок, бегущий по спине. Чтоб по дороге на работу в своём кабриолете, улыбаясь своему отражению в зеркале, каждый из них бы думал о смерти.
– Боже мой, ты такая серьёзная, когда несёшь эту чушь. Прям Бин Ладен в юбке.  Приплети сюда ещё капитализм и республиканцев, и я схожу принять ислам, – улыбаясь сказал он.
– Отвали! Но вообще ты прав, да. Иногда хочется вместо всего этого просто пойти и спиздить у этого придурошного из долины динамит, а потом взорвать весь этот чёртов город.
– Ты много материшься, прекрати.
– Отвали.
– Отвалю, если прекратишь.
– Иди на хуй, я серьёзно!
– Посылать напарника на хуй перед делом? Глупая, лучше поцелуй.

Солнце было уже не так высоко и светило не так ярко сквозь все эти деревья. Начинало холодать. Начало весны здесь всегда славилось своими перепадами температуры – днём в куртке жарко, а вечером без куртки замерзаешь.

Они снова были одеты и потихоньку спускались вниз. Пиво было допито, сигареты давно закончились, пора было кончать со всем этим – их ждали внизу незаконченные дела. Они шли в тишине, думая каждый о своём. Она – о том, что ужасно гудят ноги и о том, что так и не посмотрела «Кирпич», хоть и скачала его ещё месяц назад, когда он ей все мозги вынес с этим фильмом. Он – о том, что это просто классно перестать наконец пользоваться чёртовыми презервативами, о том, что без них эта вся кутерьма куда ярче и интересней, и ещё немножко о том, что уже не успеет покурить травы с Длинным.

Их задумка не была чем-то особо невероятным или сложным. Многие в разное время и для разных целей пытались провернуть нечто похожее, но существенное различие тут в том, что они – дети. Дети всегда всех сбивают с толку. Дети ведь невинны. Дети ведь чисты.

Сначала они прошлись до его дома, там они забрали из гаража чёрный тяжёлый револьвер его отца. Отец валялся на диване в доме мертвецки пьяным уже вторые сутки из трёх, отведённых ему на отдых дома после дежурства. Он даже не знал, что его оружие лежит не там, где он его оставлял последний раз 2 года назад.

Затем они проехались на автобусе до её остановки. В автобусе она держала его за руку, но смотрела в окно. Он молчал. Так же молча они дошли от остановки до её дома. Она провела его через заднюю дверь, попросила подождать в темноте коридора пока она поднимется в свою комнату и переоденется в домашнее. Он ждал. Он бы дождался, но тут из гостиной к нему вышел её отец.

– А ты кто такой?! – одновременно удивлённо и испуганно спросил он.

И тут же получил пулю в живот из револьвера. Грохот стоял такой, что у стрелявшего разболелись даже глаза. В лесу, куда он ездил иногда пострелять по банкам, ствол звучал гораздо мягче. Осталось 5 патронов. Он решил рискнуть и пожертвовать ещё одним, выстрелив в голову осевшего, но всё ещё очень живого и кричащего отца девушки. Это не было актом милосердия, так человек переключает канал, на котором слишком уже натуралистично показывают сцены охоты волков на беззащитных обитателей леса.

Дальше ждать смысла не имело, поэтому он решительно шагнул в гостиную, откуда сквозь свою новообретённую глухоту, он слышал крики женщины. Её мать просто сидела на белом красивом диване с чашкой в руках и кричала. Она кричала так, словно бы кричит в качестве ежедневной тренировки – она даже не смотрела на него, она смотрела в неопределённую точку за торшером в углу и кричала, кричала, кричала, даже не меняя своей позы счастливой домохозяйки. Он подошёл почти вплотную, прежде чем выстрелить. Видно было как дрожит её чашка. 3 патрона.

Наконец вернулась его девушка. С любопытством осмотрев трупы своей семьи, она подняла телефон и набрала «911». Набрав побольше воздуха в лёгкие, она закричала в трубку:

– НЕТ, МИСТЕР РИЧАРДС, О БОЖЕ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ!

И он выстрелил ей в грудь. Затем повесил трубку, наклонился к её стремительно начавшему бледнеть личику и поцеловал её.
– Всё… забываю… спросить. Зачем тебе… это? – спросила она его с трудом.
Он пожал плечами:
– В твоих устах это звучало весело.
Он поцеловал её ещё раз:
– Мне пора, милая, ты же знаешь. Я бы посидел с тобой, но копы скоро будут здесь. Хочешь дождаться их или как? У меня есть свободная пуля для тебя, если хочешь.

Она молча кивнула. Он вздохнул, понадеялся про себя, что понял её правильно, и выстрелил ещё раз ей в грудь. Не мог себя заставить почему-то выстрелить в голову. Только не в голову. Там ведь память. Вдруг люди на самом деле не умирают, а просто оказываются взаперти своей собственной головы и воспоминаний? Не хотелось бы вынести память о нас из неё. Вдруг у неё тогда не будет убежища? Или будет только случайный год из всей жизни? Навсегда. Его передёрнуло.

Пора было уходить. Он вышел через тот же задний ход, через который и вошёл, подобрал какой-то камень и метнул его в окно. Потом подошёл к гаражу, залез в машину её ныне покойной матери, завёл её и поехал обратно к себе домой. По дороге ему вспомнилось, как она учила его водить. У него потекли слёзы. «Хорошо», – думал он, – «так сцена будет выглядеть натуральней».

Доехав до своего дома, он не стал парковаться, а просто бросил универсал на дороге. Зашёл в дом, снял наконец эту чёртову капюшонку и бросил её на пол. Дома был только отец, мачеха ещё на работе. В один прыжок он оказался рядом с диваном, где спал отец, схватил его за руку, вложил в неё пистолет и опустился на колени. Отец начал просыпаться:

– Какого хера ты дела…

Он был быстрее. С силой сдавив своим пальцем палец отца, он дожал спусковую скобку до упора. Раздался выстрел.

За долю секунды до того, как пуля прошла сквозь череп, он подумал: «Боже, не дай мне её забыть».

 

– Скажите, вы были совсем недалеко от места трагедии и, к тому же, хорошо знали всех жертв, было ли для вас случившееся неожиданностью?
– Ну э, понимаете, стояла…
– Говорите в микрофон, пожалуйста.
– Что?
– Говорите в микрофон, вас на записи потом не слышно будет. Давайте заново. Готовы? Три, два, один…  Скажите, вы были совсем недалеко от места трагедии и, к тому же, хорошо знали всех жертв, было ли для вас случившееся неожиданностью?
– Да, понимаете, был очень хороший денёк, я хорошо помню. Стоял очень пригожий весенний денёк, и я ну никак не ожидал, что всё так закончится. Мистер Ричардс, конечно, всегда немножко выпивал, но он один из лучших пожарных в этом городе, а то и в штате, это любой вам скажет. Я даже не знал, что у него оружие было. Добрый малый. Никогда бы не подумал, что он вот так вот с катушек съедет – собственного сына убить, Господи Боже…

You have 53 winters left

29 Nov., 2012

Уже зима. Это открытие ошеломило его, застало совершенно неподготовленным. Он не очень ясно помнил, когда закончилось лето: когда впервые пришлось взять с собой куртку или когда пошёл первый холодный дождь?

Здесь календарь имеет мало влияния на сезон за окном. Сначала, где-то в конце весны начинается лето. Оно не падает на человека неожиданно, не случается вдруг. Нет, лето приходит плавно, равномерно – увеличивая количество солнечных дней в неделе, поднимая среднесуточную температуру, высушивая последние лужи. И вот в какой-то момент ты валяешься в шортах на пляже и лениво решаешь для себя, пойдёшь ли ты охлаждаться в море сейчас или полежишь ещё 15 минут на спине. Это лето не спешит уходить, хотя на календаре уже октябрь.

С осенью в этом городе вообще мало кто знаком. Осень и весна – это, в совокупности, неделя в году. То время, когда ты берёшь с собой лёгкую куртку, но надеваешь её только поздней ночью. Осень замечают только поэты и девочки в социальных сетях.

А потом тебя поглощает бесконечная зима. Ты сутулишься всё сильнее, одеваешься всё теплее, всё чаще включаешь в машине печку. Ботинки сменяют кеды, тёплая куртка ветровку. В твоей голове уже совсем другие мысли, ты больше не видишь солнца, поэтому поводы для радостной дебильной улыбки от уха до уха приходится выдумывать себе самому. Но всё равно где-то позади ещё жива надежда, что это только на пару дней, а потом можно будет снова в шлёпках на босу ногу ехать на пляж. А потом в какой-то из однообразных дней тебе приходит понимание.

“Зима”, – удивлённо, и от того вслух, сказал он сам себе. 29-го ноября, в 2 часа 30 минут, сидя на унитазе, к нему пришла зима. Он уже собирался лечь спать, зашёл в ванну умыться и приготовиться ко сну, сел на стульчак и запустил свою любимую игру на телефоне. В игре шёл снег. Пока он чистил зубы, приложение скачало специальное обновление, и теперь в игре идёт снег, а за твоим героем бежит не смотритель, а Санта Клаус.

Наверное, это глупо, но он испугался. А потом нервно рассмеялся, от комичности ситуации: бояться на унитазе очень удобно. Зима всегда его пугала, потому что она приходит тяжело и, кажется, не уходит никогда. Когда он был маленьким, он прочитал в какой-то книжке, что кто-то из персонажей “прожил 52 зимы и вряд ли сможет продержаться ещё одну”. Это казалось невероятно мудрой фразой, преисполненной внутренней логикой мира. Стало совершенно очевидно, что человека убивает именно зима. Не прожитые годы, а с боем выдержанные зимы. Зима убивает людей. Сильные люди просто сопротивляются холоду дольше, но в конечном итоге зима забирает всех.

Выйти из ванной комнаты было тяжело. Едва рука коснулась дверной ручки, голову пронзила какая-то очень яркая и страшная мысль, не мысль даже, а видение. И тут же исчезло. И вот он стоит, одна рука на дверной ручке, другая неестественно замерла в воздух, на лбу выступил пот одновременно от страха и от напряжения. Он пытался вспомнить, что же только что пробежало у него перед глазами, что же его так напугало. Через почти полную минуту он вспомнил, но так и не сдвинулся с места. Теперь его мускулы ломило от напряжения, потому что он всем своим естеством пытался прогнать то, что он с таким трудом вспомнил. Это было ужасно глупо. Вся ситуация – сущий идиотизм.

Он боялся, что за дверью зима уже всех забрала. Что он невыносимый копуша, и пока он валял дурака в ванной, зима методично пришла к каждому. И остался только он. И прямо за дверью она стоит и терпеливо ждёт его. И она будет там через пять минут, через час и через год, потому что зима бесконечна, и теперь она пришла за ним.

И вот он стоит и начинает мелко дрожать, потому что никак не может для себя решить, какой из вариантов его пугает больше: что зима забрала всех и заберёт его, как только он откроет дверь, или что она забрала всех здесь, в этом городе (даже человека в его спальне), но устала ждать его, вечного копушу, и отправилась забирать кого-то ещё. И тогда он выйдет из ванной, пойдёт в спальню и будет вынужден ждать бесконечность, пока за ним не придёт холодная зима в пустую кровать. “Это ужасно глупо”, – сказал он себе и включил горячую воду на полную.

“Какой-то дет.сад!”, – сказал он с выражением сам себе, закрыл воду и резко открыл дверь. Там никого не было. Стараясь изо всех сил не перейти на бег, он вошёл в спальню. Сел на краешек кровати.

“Глупости какие-то, честное слово”, – сказал он и прижал руку к груди, удивляясь тому, как сильно бьётся собственное испуганное сердце.

Одеяло зашевелилось, пробурчало что-то неразборчивое и снова замерло. Он улыбнулся, разделся и лёг рядышком. “Надо будет завтра пораньше лечь”, – решил он, кутаясь в тёплое.

И, хоть зима этого и не увидела, он показал ей средний палец в окно перед сном.

 

Homecoming

12 Jun., 2012

На войне я оказался, как и многие из нас, совершенно неожиданно и очень неподготовленным. Хорошо помню, как засыпал прямо в поле, обняв автомат, думая лишь о том, что этого совершенно точно не может быть. Подумайте сами, я – человек с высшим образованием, престижной работой, машиной, будущим, и – лежу в поле с автоматом. Вся моя жизнь до этого момента, весь я – это аватар среднего класса моего поколения. Война же, в свою очередь, была чем-то из фильмов, книг, школьных уроков истории и новостей из далёких стран.

Возможно поэтому я никогда не чувствовал фатальную реальность происходящего со мной и вокруг меня. Чаще всего я думал о себе в третьем лице, видел все эти реки крови, стреляных гильз и трупов как бы со стороны. В ретроспективе собственной памяти, самым страшным мне кажется то, что когда мой взвод ходил в атаку, я представлялся себе самому персонажем видеоигры, почти видел индикатор жизни краешком глаз.

Иногда у меня почти останавливалось сердце, когда в пылу зачистки здания, меня пронизывала мысль о том, как красиво бы это выглядело, если бы можно было снять это на видео. “Какой восхитительный клип бы получился”, – думал я, отстреливая магазин за магазином. Я буквально видел, как гильзы падали в слоу-мо, честное слово.

Когда меня просят рассказать о той войне, я чаще всего вспоминаю этот эпизод, который описывает происходившее и нас, происходивших, как не описала бы и самая толстая книга: с одной стороны улицы, за углом здания, был я и наш медик, с другой – двое наших бойцов. А по самой улице на нас движется машина с установленным пулемётом. Вражеская, стало быть, машина. И вот я хочу сказать рядовому Р., который с противоположенной стороны улицы засел с подствольным гранатомётом, что сейчас самое время выстрелить из этого гранатомёта, потому что патронов у нас осталось мало, а гранат и вовсе нет. И понимаю, что я совершенно точно не знаю, как сказать “подствольный гранатомёт” ни на одном языке. Это сейчас-то я знаю, а тогда это была просто такая насадка на автомате, которую никто никак не называл. Я встаю и кричу: “Да стреляй ты из этой хуйни, блядь!” Каким-то чудом он понял, что кричу я именно ему, понял, что имеется ввиду, выстрелил и спас нас от очень неприятного противостояния пулемёту. Возможно, он и сам бы догадался так поступить. Не знаю, но эта история хорошо характеризует общий уровень подготовки всех нас, кто вдруг оказался на войне и с удивлением выяснил, что диплом о высшем образовании по специальности “реклама и маркетинг” ровным счётом никак не помогает тебе оставаться живым.

Ещё помню, как, дойдя в какой-то момент до рукопашной, я убил четверых людей. В разное, конечно, время, но всё равно. Будучи довольно субтильным, до некоторой степени даже нежным мужчиной, это меня сильно поразило. Людей оказалось очень легко убивать, люди вообще довольно плохо слеплены, очень непрочные, ломкие. Обдумывая этот момент, валяясь сонным утром на уже другом поле, я тогда вдруг осознал, что до этого самого момента никогда не задумывался о самом первом своём убитом. Внезапно стало ясно, что всё ранее прочитанное про муки совести и запятнанные руки – чушь. Убивать людей легко и необреминительно, особенно, если ты – персонаж компьютерной игры в собственной голове.

Потом война закончилась, и я вернулся в город. Возвращение было таким же, каким оно представлялось мне мальчишкой, который только что прочитал очередную книгу или посмотрел очередной фильм про бравых вояк. Мы долго ехали в поезде в полевой, разодранной форме. В вагоне было очень тихо и накуренно. Я помню, как повязка на моём третьем пулевом ранении набухала кровью. Наш взвод потерпел минимальные на фоне остальных потери, но так или иначе ранен был почти каждый, а кое-кого везли в отдельном вагоне в ящике. Отличие же между мечтами ребёнка и реальностью состояло в том, что нас никто не встречал на вокзале. Не было ни плачущих матерей, ни радостных девушек, не было никого, кроме нескольких военных грузовиков и “УАЗ”-ика с лениво курящим офицером.

Просто оказалось, что война государству была не нужна. Дело в том, что к государству постучались другие, взрослые и солидные государства, которые намекнули, что право воевать – оно не каждому дано. Нельзя просто взять и защищать свою территориальную целостность без разрешения других важных стран. Пока мой сослуживец и хороший друг умирал в полевом госпитале, наше государство заключило ряд договорённостей с другим, плохим государством, против которого мы воевали, и когда тот друг совершенно кинематографически передавал мне заляпанное кровью письмо для своей девушки и надрывно просил меня по-обещать ему, что вручу это письмо лично в руки, где-то за много километров оттуда было решено, что эта война – стыдный инцидент, случайная клякса на истории взаимоотношений двух стран, которую лучше забыть как можно быстрее. Девушку ту я, кстати, так и не смог найти. Говорят, она вышла замуж ещё во время войны, сменила фамилию и переехала куда-то.

И вот я на гражданке, с пенсией в размере одного похода в магазин, а вокруг меня снуют люди, сограждане, которые сетуют на “эту дурацкую войну”, из-за которой плохо идёт торговля, из-за которой не едут туристы. Они сидят в кафе за соседними столами и говорят, что война была большой ошибкой. Они собираются в курилках и говорят, что те, кто пошли воевать – сами идиоты, раз рисковали жизнью, так подставляя всех остальных, кто стратегически верно остался дома.

До того, как я успел стать безобидным алкоголиком тире менеджером среднего звена, взорвали два автобуса в центре города. Сделали это, надо полагать, оказавшиеся ненужными ветераны войны с другой стороны. Это был качественно спланированный и устроенный террористический акт. Уйма людей погибло, следы крови и через две недели находили на листве, на стенах, а за два квартала от эпицентра женщина вышла на балкон и нашла чью-то кисть. По стечению обстоятельств, именно в этот момент эти два автобуса объезжал кортедж из трёх машин, в которых сидела практически вся моя семья: мама, папа, дедушка с бабушкой, тётя с дядей и двумя детьми, другая тётя с ребёнком и, случайно там оказавшийся, электрик, которого взяли с собой поменять розетку на даче. Было самое начало осени, они ехали отдыхать на выходные загород. Я должен был подъехать чуть позже, поскольку у меня были какие-то дела.

Так я пошёл на войну во второй раз. Сейчас-то, конечно, ясно, что этот взрыв был списан по новым договорам между двумя теперь дружественными странами как очередной “трагический инцидент”. Наше государство попросило другое, не наше, государство разрешить маленькую военную операцию, чтоб можно было отчитаться перед испуганным народом, мол, мы сильные и всех плохих немедля покараем. Нам-то об этом было неведомо, поэтому мы принялись за дело серьёзно. За двухнедельную компактную войну я убил где-то в 3 раза больше людей, чем за полугодовую предыдущую. Я очень старался, сами понимаете. Даже слишком. Превысил, если можно так сказать, разрешённую квоту. Меня, как и многих моих сослуживцев, показательно уволили с позором за, я цитирую, “вопиющее нарушение прав человека”. Нельзя, впрочем, сказать, что это было неправдой –  я и впрямь даже самую малость не заботился о таких эфемерных вещах, не брал никого в плен, не пренебрегал убийством безоружных, не щадил женщин и детей, которые хватали оружие их павших в бою мужей и отцов. Поймите меня правильно, я ведь никогда не говорил, что я хороший человек, но не забывайте и то, что в каждом убитом я видел того, кто взорвал те два автобуса, распылив попутно и мою собственную семью.

Когда я вновь очутился на гражданке, я понял, что мне больше нет места в этой стране, она меня сознательно отторгла – я теперь военный преступник, грязь земли, убийца и негодяй, пытающийся очернить самое имя этой страны. Тогда же я выяснил, что переезд в другую страну, – процесс, казавшийся мне невероятно сложным и опасным ранее, – на деле ужасающе прост. За какой-то месяц я собрал все необходимые документы, подтвердил диплом, получил приглашение на работу и окончательно уехал в другую, новую и любящую меня страну.

Домой я больше не возвращался. Уже в самолёт я садился, твёрдо зная, что родины у меня больше нет. Удивительное чувство, когда я теперь гражданин другой страны, люблю её, она любит меня, а вот родины у меня нет. В предпоследний день перед отъездом, я сходил на митинг таких же, как и я, ветеранов. Против нас вышла полиция, все такие в шлемах и с щитами, а со стороны смотрели зеваки. Сюрреалистичность происходящего, когда слуги народа вышли защищать народ от защитников народа, дала мне силы, и в том маленьком бунте обиженных простачков, один лишь я отправил в больницу как минимум трёх полицейских с травмами разной степени тяжести. Соседи потом писали, что через день после моего отлёта, ко мне в бывшую мою квартиру приходили следователи, хотели увезти меня в застенки, как увезли многих из участвовавших в том митинге.

Сейчас я женат, у меня двое детей, любимая работа, любимый дом и, чёрт возьми, я даже машину свою – и ту люблю. Сын на год старше дочери, любит спорт и математику, дочка любит всё на свете и ужасно похожа на маму, хотя глаза у неё не голубые и холодные как лёд, а по-кошачьи зелёные, такие, какие были у моей матери. Жена у меня скандинавка, и в ней гораздо больше от животного, чем от человека. Очень молчаливая, очень спокойная, рассудительная. Она любит меня по каким-то своим, непонятным мне причинам, а я её люблю за то, как она гладит мои шрамы. И за то, как она ложится в каждую годовщину того злопамятного Дня Взорвавшихся Автобусов рядом со мной и весь день рассказывает мне сказки своего народа. Я всегда вслушиваюсь в её мелодичный голос, рисуя в воображении всё то, что она говорит, и тем отвлекаюсь от воспоминаний. А на следующий день мне уже наплевать, что я почти сирота. На целый год. И я не боюсь, что фольклор однажды иссякнет – я знаю, что она способна столь же искуссно выдумывать истории, как и рассказывать их.

Ещё у нас есть большущий диван из “Икеи” в гостинной, я люблю смотреть на нём фильмы поздними вечерами, когда дети уже спят. Тогда она приходит и ложится сверху так, чтоб её голова была на моём животе. Острый подбородок впивается мне в живот, и даже не смотря на регулярные походы в спорт-зал, к концу фильма мышцы пресса начинают ныть. Она никогда не смотрит сам фильм, она смотрит на меня. Своими огромными холодными глазами. В такие моменты я замечаю, как сильно она похожа на хищное животное. Как будто спящая львица или леопард: зевает и спит на камеру “Дискавери” или “Энимал Планет”, но при этом отчётливо видно, как опасно ходят литые мускулы под шкурой при каждом, даже самом ленивом движении. Ещё я иногда вижу, как она вытягивается, лёжа под солнцем и сыто щурится мне. И люблю её за это, а другого про неё, кажется, и не знаю.

Многие называют меня подкаблучником, не в лицо, конечно. Потому что я ничего ей не запрещаю, а вовсе даже наоборот, со всем соглашаюсь. “Да, дорогая”, “как ты скажешь, дорогая”. Им невдомёк, что не будь её в моей жизни, и всё хорошее, что во мне есть, осыпется как пыль осыпается с ковра, если по нему хорошенько стукнуть. Они не знают, что я с удовольствием вырвал бы их сраный кадык за какую-нибудь очередную глупую шуточку, а то и просто так, не будь её со мной.

Я очень люблю её, она – меня, мы – детей. Поэтому я её слушаюсь, утром ухожу на работу, вечером возвращаюсь, на выходных вожу детей в зоопарк и в кино. Поэтому разрешаю ей не работать, а следить за детьми и нежиться на солнышке.

У меня осталось очень мало друзей там, в той далёкой стране, за которую я когда-то воевал. Один из них вечно упрекает меня в том, что я бросил родину в сложный для неё момент, он говорит, что человек без родины и не человек вовсе, а я ему говорю, что женился на одной скандинавочке с холодными глазами, и она теперь моя родина, мой дом и моя жизнь. Он обычно сердится и перестаёт мне писать какое-то время.

Сейчас четыре часа дня, воскресенье. Я лежу в плавках на надувном матрасе в бассейне, мой телефон вибрирует новым сообщением: мой старый друг пишет мне, что в далёкой стране прямо сейчас случается революция, в которой учавствуют ветераны и простой люд, а сторонников режима праздничной гирляндой развешивают по столбам. Я отрываюсь от телефона, привычно нахожу взгляд холодных голубых глаз, потом выключаю телефон и аккуратным броском выкидываю его на шезлонг. В четыре часа июньского дня очень печёт, я невольно вспоминаю о том, как жарко бывало в июне в той далёкой стране, где по полицейским сейчас стреляют из отобранных у полицейских же пистолетов. Потом вспоминаю, что через пару часов нужно будет ехать за сыном, который сегодня пошёл на день рождения к однокласснику. В четыре часа, лёжа под солнцем, очень хочется спать, и я позволяю себе задремать, чувствуя спокойный и холодный взгляд голубых глаз.

God has landed, Houston

06 Jun., 2012

Однажды Бог наступил.

Его долго не было, он успел превратится из физического явления в метафору, в отголоски прошлого. Когда он уходил, люди плакали, потому что с ним уходила любовь, честность, доброта и чистота помыслов. Всё то, что потом своими силами старались распространять люди, коверкая идеи и заменяя слова.

Когда он ушёл, из мира исчезла магия, а  чудеса превратились в фокусы и везение. Конечно, он никому не рассказал о причинах своего ухода, как не рассказывал и о целях своего первоначального появления. Говорят, он просто сидел на камне в тени и безмятежно улыбался, одним своим присутствием даруя жизнь всему светлому, что было в том мире.

Но он ушёл, и все мы умерли, хоть и не знали об этом. Вся планета, вся наша Вселенная начала угасать, а мы, как самые маленькие её части, угасали быстрее всех. Это похоже на бесконечно замедленную сьёмку человека с пакетом на голове: миллионы лет асфиксии, страданий и сьёживающегося пластика, тщетно всасываемого ртом в надежде на хотя бы ещё один глоток воздуха.

Сегодня Бог вернулся. Он вернулся, и я увидел его отражение в её глазах. Она стояла и смущённо мне улыбалась, рассеяно крутя в руках мобильный телефон, а в её глазах я видел, как Бог наступал. Я понял сразу же, в ту самую секунду, что мира больше не будет, что нас больше не будет. Потому что с ним возвращались чудеса, любовь, доброта и всё то, чего никто уже давно не видовал. И мы тут же исчезнем, потому что за века так отвыкли от этого, что просто не сможем принять это снова. Я увидел в её глазах Бога и клянусь, что это было самое прекрасное, что только можно испытать. Прекрасней того самого последнего глотка воздуха в пластиковом пакете на голове.

А потом Бог наступил.

Seeing Red

22 Apr., 2012

Раньше вид крови меня пугал. Может быть, не совсем пугал, но совершенно точно вызывал чувство тревоги, по всему пробегал ток, зрачки расширялись. Немножко похоже на то, как на военном корабле меняют уровень тревоги с зелёного на жёлтый. Сейчас что-то может произойти, это место опасно.

Когда я говорю “раньше”, я имею ввиду то время, когда я ещё был человеком. Где-то между давно  и недавно, время здесь теряет смысл.

Всё дело в том, что однажды я умер, но не остался гнить трупом (поисковая бригада с участием водолазов и десятка добровольцев прочесала с десяток километров в обе стороны от того места, где моя машина улетела в воду после аварии, но тело им найти так и не удалось), не попал я и в рай (что, в общем-то, не удивительно, потому что вёл довольно распутную, хотя и не особо выдающуюся жизнь человека с уровнем дохода чуть выше среднего), в ад, впрочем, меня тоже не взяли. Возможно, никаких небес и вовсе не существует, во всяком случае, мне никто ни о чём таком здесь не рассказывал.

Просто однажды я очнулся монстром в полуразрушенном старинном особняке. Прямо передо мной стоял человек в костюме с айпадом и абсолютно неподвижными волосами. Айпад резко выделялся в обстановке разрухи и запустения, а длинные волосы в затейливой причёске, отказывающиеся поддаваться законам физики сводили с ума.

Первая мысль, придшая мне в мою уже новую голову, была “Я – монстр”. Мне не требовалось зеркала или объяснений, чтобы это понять, я это просто знал. Так же, как раньше знал, что человек. Из области банальных жизненных фактов, проверять которые нет смысла и не возникает желания. Моя левая рука заканчивалась не ладонью, а зазубренным, острейшим ножом, который был моей костью, его собственной рукой. Вместо лица – маска. Но это не совсем верно, потому что под маской ничего не было. Точнее не так, маска и была лицом, снять её невозможно. Я стал выше, шире и намного сильнее. Теперь меня звали Кость.

Там же, в той же комнате, человек с айпадом объяснил мою нынешнюю роль, дал первое задание, снисходительно похлопал по плечу и исчез. А через 10 минут внизу я услышал шаги и смех подростков, для которых поход в этот дом был приключением всей жизни. Они постоянно снимали друг друга на телефон, шутили, много курили и отчаянно боялись, хоть и старались храбриться друг перед другом.

Я подождал, пока они пройдут в гостинную, потом спустился по лестнице и убил их всех наиболее жестоким и кровавым образом, практически полностью перекрасив комнату. Мой видоизменённый голос более был больше похож на голос медведя, чем на человеческую речь, поэтому саундтреком бойни стал рёв, крики и влажные хлюпы раздираемой плоти.

Это и была моя работа теперь: раз в неделю (иногда чаще, иногда реже) я материализовывался в одном из таких вот особых мест вроде этого особняка, заброшенной хижины в лесу, храма, или у обладателя какой-нибудь проклятой вещи, у нарушевшего какой-то обряд, да мало ли, и убивал их. Затем возвращался на своё место. Местом этим было абсолютное, кромешное ничто, в котором я висел и думал. Больше там делать было нечего. Сколько я проводил там времени я узнавал только на следующем задании, посмотрев в чей-нибудь телефон или заметив свежую газету.

В первую минуту после того, как человек с айпадом рассказал ему суть работы в тот день, я не задал ни единого вопроса, но сквозь дни, проведённые в вязкой черноте абсолютного небытия моего “свободного времени”, в голове всё ярче  горело “ЗАЧЕМ Я ЭТО ДЕЛАЮ?”

Прошли долгие месяцы, заполненные кровью, внутренностями и криками боли людей всех возрастов и рас, прежде чем я увидел человека с айпадом вновь. То было сложное задание с большим количеством участников и несколькими монстрами. Шабаш молоденьких ведьм, которые решили поэкспериментировать с древними книгами заклинаний, которую купили на ebay. Человек материализовался перед ними, чтобы проинструктировать каждого из них и помочь научиться взаимодействовать с максимальным уроном.

Едва тот закончил говорить, Я спросил: “Зачем мы это делаем? Зачем мы убиваем людей?”. Человек устало вздохнул, достал из кармана пиджака портсигар, вытянул оттуда длинную самокрутку, затем спрятал портсигар обратно, долго хлопал по карманам, но, так и не найдя зажигалки, совершенно по-простатски заложил самокрутку за ухо. “Видите ли, люди должны бояться. Они должны постоянно помнить где-то в самом далёком и тёмном углу души, что в мире существует нечто злое, нечто страшное, и это нечто охотится за ними. Каждый раз, когда человек закрывает глаза, мир оживает. Каждый раз, когда человек не смотрит, мир смотрит на него. И этот взгляд не сулит человеку ничего доброго. Заброшенные дома, проклятые предметы, тёмные леса, всё это должно внушать человеку глубинный, примитивный страх, какой был у его далёких предков. Пусть никто никогда не видел вас, монстров, пусть полиция никогда не заявляла, что жертву загрыз оборотень, пусть по новостям не говорят после прогноза погоды, что на этой неделе стоит опасаться домов с привидениями по таким-то адресам, но люди умирают, люди исчезают и тогда другие люди начинают говорить, и тогда другие, оставшиеся в живых люди боятся, впитывается с молоком матери, существует там, куда не доберётся никакой доктор”.

В комнате стало очень тихо. Остальным присутствующим вопрос был не интересен, но эмоциональная речь человека пробудило в них интерес.

“Да, но зачем нам это нужно?”, – не унимался я.

“Потому что пока люди верят в зло и в первобытный страх в тёмных углах, люди верят и в волшебство, в чудеса. Пока они верят, что огромный монстр в маске вместо лица может снять с них кожу, пока они ещё дышат, если они вдруг свернут не туда, они верят и в то, что их дочь сможет победить рак. Пока они верят, что их кровь может высосать досуха вампир, они верят и в то, что вернутся домой с войны. Мы дарим им страх, страх дарит им веру, вера даёт им надежду на чудо. Но чудеса не наш департамент”, – сказал человек, поглядывая на айпад, – “Время!”

И тогда я пошёл крушить черепа, вырывать позвоночники, выдавливать глаза, разрезать животы и дарить надежду.

Rip my chest open, cut my heart broken

18 Apr., 2012

We have these two guys called the Dismemberment Goblins. And they’re just two happy friends who like to dismember people. They’re in the background a lot, just ripping people to pieces. They just delighted me to no end, those little guys running around with these big smiles on their faces, ripping people apart.

– Drew Goddard

“Это довольно забавная история”, – обычно начинала она, смущённо улыбаясь. На вид ей было лет 30, может быть и больше: усталые глаза, едва заметные паутинки морщин то здесь, то там. На самом деле она была моложе, 89-го года рождения. Просто в этом специальном лечебном заведении косметика была строго запрещена, вместо здорового питания – непонятная бурда, будто бы каждый день одинаковая, вместо физической активности – маленький закрытый дворик, вместо витаминов – уколы и таблетки, от которых ноги наливаются свинцом, а голова отключается. Здесь год идёт за пять.

Она любит рассказывать историю о том, что её сюда привело, потому что втайне гордится произошедшим. И ещё потому, что она, как и те, кому она её рассказывает, забывает о том, что всё это уже было. Возможно, она говорит о случившемся со своими товарками каждый вечер. Это неважно. К утру мир начинается заново.

Это и в самом деле была довольно забавная история, если, конечно, вы любите иронию. Когда-то очень давно, в прошлой жизни, она встречалась с парнем, он был у неё вторым по счёту, но при этом первой настоящей любовью. Она у него просто была. И вместе им было очень хорошо, но не так хорошо, как вы себе представляете, когда слышите про отношения от безумно влюблённой девушки. Так хорошо, как было в ваших самых обычных, самых средних отношениях. Было неплохо.

И вот в один день он устал, но сказать этого не мог. Он ведь тоже был самым обычным, самым средним. Вместо этого, ухватившись за какой-то пустяковый повод, он устроил скандал и ушёл, негромко хлопнув дверью. Он бы может и рад приложить посильней, но он был самым обычным, и в голове у него крутилась мысль, что если стелко в двери выскочить и разобьётся, то ему придётся платить, а платить не хотелось. Она, разумеется, звонила, писала, стояла под дверями, но ничего не добилась. Вернее, добилась единственной смски: “Ты разбила мне сердце”.

Это довольно забавная история, потому что она встретилась с ним случайно через неделю, и он был с другой, а она шла из канцелярского магазина обратно в офис. У неё был пакет, в пакете были хорошие, отлично заточенные ножницы. Она с разбегу воткнула их слегка разведёнными ему прямо в грудину, в левую её часть, где-то между 5 и 6 ребром, если считать сбоку. Ножницы вошли очень тяжело, они бы вообще не вошли, еслиб от сильного и неожиданного удара он бы не упал на асфальт, а она бы всем своим весом не упала сверху, вгоняя ножницы почти до середины. До приезда полиции целых 7 минут она сосредоточенно пыталась свести концы ножниц в его теле, сначала брыкающемся, пузырящемся и извивающимся, затем неподвижном. Представьте себе, будто бы вы режете маникюрными ножницами неподатливый твёрдый пластик. Только не забудьте также представить, что пластик кровоточит, а вокруг вас вопят полными ужаса и отвращения голосами десятки людей.

Эту часть она никогда никому не рассказывает, но в какой-то момент она почувствовала биение сердце через метал ножниц. Словно трогаешь оголённый провод. А потом она сдавила сильнее. И ещё сильнее.

В полиции, а затем и в психиатрической лечебнице, она говорила, что “просто разбила ему сердце, как он и говорил”.

*написано под этот трек:

**inspired by вот этот тред

***читать вот под этот трек: